Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Люция, ты развесишь гирлянды. Мадам Эльза займется сандвичами. Карлинца будет накрывать на стол, короче говоря, дело найдется каждому. А ты, братец, — обернулся он ко мне, — раз ты не можешь танцевать, будешь менять пластинки. Эльза, ты ведь нам дашь свой патефон?

— Пожалуйста, пожалуйста, — ответила Эльза, — но…

— Да никаких «но»…

— Но ведь курьер может танцевать, — улыбнулась Люция, — ноги-то у него есть!

— М-да, в самом деле. — Пезир удивленно заморгал.

— А сандвичи-то будут съедобные? — опять с улыбкой спросила Люция.

— Разумеется, — быстро ответил Пезир, вынул карандаш из-за уха и сунул его в нагрудный карман, где уже торчали несколько таких же карандашей. — Мадам Эльза — прекрасная хозяйка, разве ты не знаешь, она только слишком чувствительна, особенно с тех пор, как у нее появилась седина…

— Ты на себя посмотри! — поддразнила его Люция.

— Да, да, — согласился он, почесывая за ухом, — но у меня только на висках!

Пезир, подумал я. Что он мне напоминает? Я вспомнил, что он был одно время бухгалтером на чулочной фабрике. Поэтому, наверное, он и похож на дамские чулки: дорогие, тонкие и эластичные.

Пезир громко расхохотался, подмигнул Юрию и пошел к выходу. На пороге он столкнулся с Карлинцей, которая несла целую стопку тарелок. Пезир расставил руки, будто собирался ее обнять, а Карлинца закричала:

— Иди отсюда, боров, а не то всю посуду разобью о твою башку!

Пезир отскочил, поклонился и посмотрел ей вслед, смачно причмокивая.

— Вот черт, только болтает, а ничего умного в жизни еще не придумал, — сердито говорила Карлинца. — Нет, Юрий, никуда не годный у тебя референт. Все только ходит из комнаты в комнату и проповедует. Тарелки я принесла из дому, — обратилась она к Люпин, — ты себе не представляешь, какие они тяжелые. Надо еще достать рюмки. Если мне их вообще кто-нибудь даст. Но расписываться за них я не буду, распишись ты как профсоюзное руководство. А то опять половину перебьют, как в прошлый раз, помнишь?

Она поставила тарелки на стол и, не переставая говорить, стала их перекладывать на шкаф. Я смотрел на нее улыбаясь и никак не мог понять, почему мне так приятно ее открытое, смуглое лицо, такое свежее, хотя ей было уже лет тридцать и два года назад она овдовела.

— Знаешь, — продолжала она, обращаясь к Люции, — будет начальник, и я боюсь, как бы кто-нибудь не вздумал дебоширить при нем. Потом опять будет нам читать нотации и дуться, точно сам только вернулся от первого причастия. В прошлый раз повывернули все крючки из вешалки, порвали телефонные провода, разбили семнадцать рюмок и бутыль на тридцать литров. Я шесть месяцев бегала, пока достала примерно такую же и отдала взамен. А у Эльзы кто-то спрятал туфлю. Она разулась и оставила туфли под столом, а сама пошла гулять в сад с тем бородатым юристом, который писал стихи. Мы все хохотали, а она ведь чуть не плакала.

И с тарелками в руках она обернулась к Эльзе.

— Если бы ты не стала жаловаться, тебе, наверное, вернули бы туфлю!

— А что ты делала в саду? — поинтересовалась Люция.

— О, — быстро подхватила Карлинца, — они пошли полюбоваться на луну. Такой был смех, когда они пришли обратно в полной уверенности, что их никто не заметил. Потом этот бородач на радостях сломал веточку аспарагуса, обмакнул ее в вино и начал нас кропить, представляешь, красным вином! Испачкал стены, а их только месяц как покрасили! А курьер-то был хорош! Так напился, что не заметил стеклянной двери в конференц-зал отдела извести. Шатался, шатался по коридору и вдруг — бац! — вошел в зал через закрытую дверь. Вот мы смеялись!

Люция многозначительно взглянула на нее. Карлинца опять залилась. Я улыбнулся и подумал: «Ну, бабы!»

— Ну, а разве не так было? — воскликнула она и опять засмеялась, показав белые крепкие зубы.

— Хорошо еще, что не порезался и не пришлось платить. Тогда как раз стекла были страшно дорогие.

Сложив всю посуду на шкаф, она присела на край стола рядом с Люцией и задумалась.

— Что же я еще забыла?

Она минуту посидела молча, глядя то на меня, то на Люцию, и наконец воскликнула:

— Знаю! Кофейный сервиз!

Она ловко спрыгнула со стола, обеими руками одернула теплое зимнее платье и направилась к двери. На пороге она остановилась.

— Знаешь что, — сказала она мне, — ты бы мне мог помочь. Ты умеешь варить кофе?

Я покраснел и пожал плечами.

— Он умеет только валять дурака, — сказал в качестве шутки Юрий и засмеялся.

— Так ведь это нетрудно, — ободряюще сказала Карлинца. — В ванной есть газ (как будто в этом дело!). Главное — вовремя снять кофе с огня.

Затем меня послали с запиской к родным Эльзы за патефоном.

Эльза живет довольно далеко, но мне не хотелось ехать на трамвае. Я решил пройтись пешком — по крайней мере, побуду на воздухе. На улице хорошо, хотя туман еще давит. Туман давит на легкие, а внутри у меня что-то давит на сердце. Но все-таки уже чувствуется солнце. У нас в деревне сейчас солнце — как в светлое воскресенье. Я прямо так и видел соломенные крыши домов с тонкими струйками дыма, предвещающими обед. Эх, у нас в деревне…

По дороге я размышлял.

Как жалко, что Люция так испугалась, когда сказала мне «ты странный человек». А я как раз хотел с ней поговорить. Я уже не раз думал о том, как я с ней поговорю. Да я и не собирался ее пугать, вовсе нет, я просто распсиховался. И потом мне показалось, что она собирается мне давать отеческие советы, как это делают все, кому не лень. Ребенком я не получал и половины тех советов, которые сыплются на меня теперь, когда я прожил уже полжизни, если не больше. Она и не подозревает, что я ее люблю (хоть она и красится, а по мне — пусть себе красится сколько хочет) за то, что в ее жилах течет крестьянская кровь, как она ни пытается это скрыть. Я-то очень хорошо помню, какой она была, когда пришла к нам. Испуганная крестьянская девочка, окончившая четыре класса гимназии (ровно столько, чтобы ничего не знать), с коротко остриженными плоскими ногтями. Когда к ней обращались, она краснела; она сгорала от стыда, если Пезир пытался ее ущипнуть или донимал ее своими непристойными шутками. А теперь она издевается над Эльзой, которая, собственно, научила ее считать, печатать на машинке и разговаривать с посетителями. Эльза, правда, женщина смешная и со странностями, но отнюдь не злая, нет, этого никак не скажешь.