Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

добавляются идеологические искажения и не угасшие эмоции. Ненависть клокочет в записках Николая I, негодованием и скорбью дышат воспоминания его сторонников. Мемуары самих декабристов и их близких в большинстве случаев проникнуты пафосом самооправдания и самовосхваления. Откровенно апологетический характер присущ, например, «Запискам» Розена, который с одинаковой убеждённостью пишет о том, что видел своими глазами, и о том, про что узнал из третьих-четвёртых уст, и во всём утверждает несокрушимую правоту своих соратников. Другие, как, скажем, воспоминания Горбачевского или Якушкина, имеют весьма запутанную историю написания и публикации, и невозможно точно установить, что в них принадлежит автору, а что является следствием позднейшей идеологической редактуры. И все они очень часто выдают желаемое за действительное и слухи передают как достоверные факты.

Нельзя полагаться и на такой обычно незамутнённый источник, как письма. Переписка декабристов перлюстрировалась не только после суда (поначалу на каторге она была и вовсе запрещена), но и до восстания, причём в руках правительства могли оказаться даже письма, отправленные не по почте, а с оказией: яркий пример – письмо Вадковского Пестелю, переданное через Шервуда. Авторы и адресаты прекрасно знали, что в их письма заглядывают чужие глаза. Поэтому в эпистолярном наследии декабристов содержится много ценной бытовой информации и очень мало сведений об их деятельности и об образе мыслей.

Есть и ещё одна проблема, связанная с источниками. Они публиковались (или не публиковались) под влиянием вышеназванных идеологических установок. То, что не укладывалось в идеологическую схему, зачастую отбрасывалось и замалчивалось. Особенно это касается личной жизни и религиозных взглядов декабристов. В рамках идеологических схем они или герои, или злодеи. Ни у злодея, ни у героя не может быть нормальной личной жизни с её простенькими, неказистыми, порой комичными деталями; в плане же религиозном тот и другой могут быть лишь безбожниками или богоборцами. Если же обнаружится факт, показывающий иное, лучше отложить его в сторону и забыть о нём, дабы не портить картину. Романтические похождения Рылеева, отвергнутое сватовство Пестеля, библейские штудии Фонвизина, православное музицирование Свистунова, католические вдохновения Лунина – это и многое подобное вычёркивалось из канонической повести о героях/злодеях 14 декабря. Любовь и вера декабристов в истинном, не раскрашенном романтическими красками обличье лишь недавно стали безбоязненно выглядывать из архивной тьмы.

Но две вышеназванные причины возникших у нас трудностей – ничто по сравнению с третьей.

Третья, и главная, причина заключается в том, что мы очень плохо понимаем декабристов – их нравственные ориентиры, их поведенческий код. Как не понимаем и царя в его неумолимом преследовании давно поверженных противников. Декабристы и царь говорят на неведомом нам языке, подобно тому как масоны общаются при помощи таинственных символов. Мотивы их поступков, причины обид, поводы гордиться и гневаться, совершенно очевидные для них и людей их круга, невнятны нам, непосвящённым. За что Якубович возненавидел Александра I? Кем представлял себя в грядущем государственном устройстве Трубецкой? Почему целенаправленно стремился к погибели и гнал туда же других расчётливый Рылеев? Что вдохновляло в заговоре и что мучило блистательных кавалергардов? Как сочетались в этих благородных головах стремление к нравственному совершенствованию и намерение истребить всё царское семейство от мала до велика? И в конце концов – чего все они хотели добиться?

Цели их жизненных устремлений скрыты от нас в историческом тумане. И нам время от времени начинает казаться, что всё декабристское движение – хаотичное столкновение характеров, взглядов, амбиций, вереница ошибок и случайных стечений обстоятельств.

Случайного в истории декабристского феномена действительно много.

Не раз, распутывая узелки этих замысловато переплетающихся событий и судеб, мы задавались дурацким вопросом: «А что было бы, если бы?»

Вот Пестель – посватался бы к Валевской в более удачный момент, когда красавица скучала и, желательно, до неприятной отставки Пестеля-отца. Сватовство, вполне вероятно, было бы благосклонно принято, сын сибирского генерал-губернатора женился бы на прекрасной Изабелле, обзавёлся детьми, озаботился хозяйством и карьерой, как это сделает чуть позже его брат Владимир… Забыл бы о заговоре.

Или, допустим, не случилась бы «семёновская история» или случилась бы, когда государь находился дома, в Петербурге, а не раскладывал сложный политический пасьянс в моравской Опаве. Не раздулось бы из пустяка великое дело, обиженные офицеры не разлетелись бы по армейским полкам, не оказался бы Сергей Муравьёв-Апостол в Черниговском полку, Бестужев-Рюмин – в Полтавском, Тютчев – в Пензенском. Не было бы никакого заговора в 1-й армии.

Или разминулись бы в Лещинском лагере Мишель Бестужев и капитан Тютчев, не встретились бы, не успели бы поговорить по душам. «Соединённые славяне» не слились бы в едином порыве с Васильковской управой Южного общества, и заговор с клятвой на образе не состоялся бы.

Или Рылеев заболел бы «горловою жабой» чуточку попозже и посильнее. И 12–13 декабря провалялся бы в постели в жару или вовсе без чувств. Ведь северные заговорщики, не подхлёстываемые им, пожалуй, не рискнули бы выступить.

Ну и, конечно, самое главное: а что, если бы Александр I не умер так загадочно и внезапно? По мнению окружающих, он был совершенно здоров, когда выезжал и Петербурга в Таганрог, и даже тогда, когда из Таганрога отправился в путешествие по Крыму.

Правда, мы несколько сомневаемся в его цветущем на тот момент здоровье. Нам кажется, что он давно уже чувствовал ухудшение телесного состояния, но тщательно скрывал это от всех, в том числе от врачей. После великого петербургского наводнения, случившегося 7 ноября 1824-го, он как будто теряет жизненную энергию. Весь этот год… (А ведь любопытно, что 7 ноября по старому стилю – это 19 ноября по новому: цифры совпадают с датой его смерти…) Так вот, весь этот год он странно недеятелен, апатичен – как раненый, который ещё не знает глубины и опасности своего ранения: идёт с поля боя осторожно, не делая резких движений, в сторону лазарета. Но состояние здоровья самодержца есть великая тайна, раскрытие которой чревато большими политическими потрясениями. И он делает вид, что совершенно здоров, и отправляется на юг под предлогом лечения больной жены (с которой давно уже не близок), дабы поискать себе самому исцеления.

Вот почему он темнит в вопросе престолонаследия. Вот почему он так нерешителен с заговорщиками. Он уже почти собрал перед своим мысленным взором мозаику заговора, но до последнего момента медлит с принятием необратимых решений. Он боится задеть больные струны в себе и в окружающем пространстве. Он думает, что успеет. Он не знает, что до кончины остаются не месяцы и не недели, а считаные дни…

Он держит палец на спусковом крючке. Но решающее движение сделает за него смертная судорога.

Впрочем, это только наши