Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

Иногда старец улыбался, еле слышно пропев стихи:

Миндаль зацветет и отцветет во мне,

Птица взлетит и свершит полет во мне,

Необъятный мир во мне уместится,

Во мне побыв, со мною умрет во мне.

Прислушавшись с улыбкой к новорожденным строчкам, он задумывался над рождающейся строкой.

Может быть, ночь напролет длилось бы это бдение, но уединенный покой прервался: в дверь втиснулся гость. Он остановился в дверной нише, куда лишь порывами достигал слабый свет. Не ступая на порог комнаты, поклонился. Молча взял пустой кувшин, стоявший у двери, и ушел, исчезнув во тьме.

Когда наконец он вернулся и опустил на место тяжелый кувшин с водой, старец, может быть додумывая какую-то неподатливую строку, проясняя какую-то смутную мысль, смотрел на гостя пытливо, но молча, словно не в словах, а в облике этого человека искал ответа на свой вопрос.

Над бледным лицом гостя высился, как купол, барашковый рыжий островерхий колпак, а желтоватое лицо казалось мастерски выточенным из слоновой кости – столь совершенны были все мельчайшие черты лица. Прорисованными тонкой кистью казались усы, спускавшиеся к пушистой молодой бородке. Лишь глаза были поставлены неровно, словно вдохновенный мастер, утомившись, лишь небрежно мазнул здесь черной тушью; они смотрели прямо и строго.

Маленькой рукой с короткими пальцами гость поправил усы и, как бы в раздумье, откинул руку, прежде чем, прижав ее к сердцу, поклониться.

Поклонился он не прямо старцу, а, казалось, светильнику.

Старец посетовал:

– Вот и стемнело, милый Имад-аддин.

– Перед обеденной молитвой видели дым, отец Фазл-улла. Бог вынул из ножен карающий меч своего гнева.

– Идет сюда? – И улыбнулся. – Это придумали муллы, дабы оправдать нашествие. «Бич божий». «Карающий меч божьего гнева!» – И опять с тревогой спросил: – Идет сюда?

– Он сдвинулся с зимовья. А можно ли знать, докуда доберется степной пожар? Одно знаем: смрад пожарища достанет и досюда, как в прежние годы. Я пришел спросить, не уйти ли вам.

– Куда?

– Люди уходят в горы. Там много неприступных ущелий. Скарб берут с собой, а чего нельзя взять, зарывают.

– Нет. Останусь. Беженцев кинутся догонять, искать. А нам надо жить неприметно. Мы будем неприметней, если останемся.

– А вдруг сюда придет его войско?

– Мы ему опаснее внутри его войска.

Старец опустил глаза, помолчал и твердо сказал:

– Не в оружии наша сила. Числом мы бедней, воинским опытом – слабей. Нет в нас жестокости, коей пересилили бы его жестокость. Он конями нас передавит, не вынимая мечей. Но в нас есть сила духа – она порождает могучие слова. Мы останемся укреплять дух народа, дабы сохранить народ.

– Сохранить народ? Словами? Его воины перекликаются кличами и разят мечами, а мы, перешептываясь, таясь по углам, победим?

– А мы созовем уцелевших. Когда нашествие схлынет, мы их сплотим. Они снова станут народом. Кто любит свою землю, свой язык, свой обычай, снова сбредутся вместе, снова здесь станет народ, хозяин здешней земли.

– Мы сами смертны!..

– Исчезну я, уцелеешь ты. Оба падем – уцелеет память о нас. Наша гибель вспомнится и тому, и другому, они встретятся, задумаются, вспомнив нас, вспомнят наши слова, поселятся рядом, пока к ним не подойдет и третий, и сотый, и пятисотый. И снова здесь заживет народ, хозяин здешней земли.

– Да будет так, отец. Оставайтесь с нами. Я принес вам хлеба.

– Как же уходят в горы, ведь им надо взять с собой побольше хлеба. Где им взять?

– Мы весь день собирали им припасы у тех, кто остается.

– Много остается?

– Одни – из-за болезни и слабости, другие – в надежде на милосердие Хромца. Третьи – в ожидании его милостей. Мы – для нашего дела. Но кого Хромец может взять в рабство, пускай уходят. Чем меньше ему достанется, тем он слабее, тем народ наш целее.

После раздумья гость добавил:

– Пускай уходят. Там много отважных. Они сговариваются, собирают оружие, где могут. Откапывают: у кого было, снова биться!

Старец нахмурился:

– У Хромца двести тысяч конницы. По словам дервишей, триста тысяч. В былые годы мы бились и прославились подвигами. Он раздавил нас. Числом и опытом. Что могут три тысячи против трехсот тысяч? Даже тридцать против трехсот? Он накапливал силы, опыт, ярость, а мы питались травой, кореньями, всю зиму мерзли, нам и укрыться стало нечем. Нет, не грудь в грудь мы столкнемся с ним – только силой духа. Только силой духа! Наше дело – снова всех сплотить, когда настанет час. А час настанет.

Гость промолчал, но вдруг заторопился:

– Спрячье хлеб, отец. Прошлой ночью Хромец вышел. В три дня его конница может дойти сюда. Время не ждет – я пойду.

Старец пошел к двери следом за гостем. Когда, соступив в нишу, гость пригнулся, чтобы пройти в дверь, старец остановил его, положив маленькую ладонь на теплую спину гостя.

– Берегись, Имад-аддин: всюду его уши, всюду его глаза.

Имад-аддин выпрямился и обернулся к старцу. Старец ласково улыбнулся и поднял глаза куда-то к высокой шапке Имад-аддина:

– Берегись мулл. Помни: они почитают его, как меч божьей кары. Они внушают пастве, будто Хромец ниспослан нам Богом, будто неповиновение ему есть неповиновение божьей воле. Берегись их.

– Внушают пастве, чтоб тот меч не смахнул чалму с их головы, а то и голову с плеч.

– Знаешь это, так пуще остерегайся их: эти, которые берегут себя, не щадят никого. Помни!

– Помню, отец.

– А ты хотел отправить меня, когда вы остаетесь!

– Вы старше всех нас, отец.

– Тем легче миру во мне погаснуть со мной.

– В старом ли, в новом ли сосуде хранится вино, о вине судят не по сосуду. Вино хранят не ради сосуда. Разве не так, отец Фазл-улла?

– Ладно. Я и с вами поберегу сей сосуд. Авось смогу утолить жажду друга, когда мир станет душен для нас.

Гость, обернувшись, обнял плечи старика:

– Отдохните, отец. До зари недалеко.

– Новые стихи писал?

– Записывать некогда. А так… обрывки то вспыхнут, то погаснут.

– А я складывал. Да как их запеть – в такие ночи только волки воют.

– Запишите их, отец. Есть на чем?

– Клочок бумаги найдется.

– Запишите их, отец Фазл-улла!

Старец снова улыбнулся:

– Право, я уцелею. Надо уцелеть. И ты берегись, не горячись. Поглядывай по сторонам.

– Спрячьте хлеб, отец. Я не знаю, приду ли завтра.

Гость ушел, но старец остался у двери, глядя в глубину ночи.

В ту ночь по всей Шемахе, по всему Ширвану, по всей Азербайджанской земле слышались в весенней тьме то торопливые, то крадущиеся шаги. То стук копыт по камням. То мгновенно смолкающий детский вскрик. То приглушенный вздох, то топот, то шорохи… то снова торопливые шаги