Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

Византии, – двуглавый орёл. Сам Иван III окончательно почувствовал себя преемником дома византийских императоров. Он был единственным оставшимся в мире православным независимым государём, и на него Господь, которому он поклонялся, возложил нелёгкую задачу – возвратить православные земли под сень родной церкви. С такими мыслями ныне встречал посла папы и короля Венгерского Иван III. А потому на все речи и просьбу о возврате литовских территорий отвечал отказом.

Посол явился и на отдельный приём, который затеяла великая княгиня Софья Фоминишна[280]. Посланник папы в очередной раз упомянул царевне об её проживании в Риме на содержании главы католической церкви:

– Нельзя забывать, великая княгиня, о милостях, что оказывались вам в Риме. И даже то, что ныне восседаете вы на троне державы сильной и богатой, заслуга римской церкви! А Рим и поныне ждёт благодарностей с вашей стороны…

Слова посла, в которых слышался и горький яд, и сладкая лесть, княгине Софье не понравились. Но, привыкнув истинных мыслей своих не показывать, отвечала она с достоинством:

– Чего же ныне понадобилось Риму от меня?

– Наслышан его святейшество, папа римский, что вы, государыня, имеете влияние на супруга своего немалое. Отчего бы не попросить великого князя оставить в покое литовские земли? Ведь не один князь Александр ими владеет, а рука об руку с дочерью вашей – княгиней Еленой. – Посол склонился в поклоне.

Великая княгиня восседала на малом троне в золототканых одёжах и хмурилась. Дочь беспокоила её. Письма от Елены были полны слёз и жалоб. Литовский владыка притеснял жену, оскорблял в ней православные чувства, а то и просто открыто жил с католичками. Когда же великая княгиня Елена ставила измены мужа в упрёк ему, Александр Литовский смеялся и отвечал, что жить с православной тошно и душе его, и телу, а жить с женщиной, отец которой отнимает его вотчины, вдвойне невыносимо. В замке Вильно княгиня Елена была самой печальной и несчастной дамой, и порой сравнивала она себя с Бирутой[281] – женой князя Кейстута, а то с Ядвигой[282] – королевой польской. Софья Фоминишна тряхнула головой, так что жемчужные рясна и поднизи[283] заколыхались на полном, нарумяненном лице великой княгини. Она строго взглянула на папского посла:

– Ежели бы литовский правитель чаще вспоминал, что имеет в жёнах дочь великого государя и не оскорблял бы её достоинства, то и мой супруг жил бы с ним в мире. О том бы помнил его святейшество, что Александр Литовский клялся, беря нашу дочь в жёны, что не будет притеснять её в вере православной, позволит ей молиться и блюсти православные обычаи и обряды. А ныне всё наоборот, дочь наша живёт в его замке подобно рабыне в гареме басурмана, а сам великий князь окружил себя женщинами непотребного поведения!

Великая княгиня осердилась, поднялась во весь рост немалый, подавляя щуплого посла дородностью, какую её пышному телу прибавляли многочисленные одежды:

– Не видать вам земель православных! А посмеет король Венгерский Владислав с войной на нас пойти, мы и всю Литву себе заберём!

И рассерженная государыня покинула Приёмную залу, так и не довела весь церемониал до конца, дело поистине неслыханное для византийской царевны. Спустя неделю папский посол покинул Москву, он так ничего и не добился от православных правителей.

В том же году умер брат Александра – польский король Ян Альбрехт. По смерти короля польская шляхта избрала своим правителем великого князя Литовского Александра. А вскоре ещё одна добрая весть пришла в Вильна, где двор Александра радостно праздновал избрание своего государя на польский трон. Ливонский орден, северный сосед великого княжества Литовского, решил заступиться за государя одной с ним веры. Магистр Плеттенберг готовил своих рыцарей к походу на Русь. Плеттенберг был сильным и храбрым воином, он прославился далеко за пределами своего ордена, и Псков с его богатыми землями не раз испытывал на себе удары рыцарей под командованием магистра. Но Александр недолго радовался. Начатая Ливонским орденом война закончилась полным разгромом рыцарского войска. Московский воевода Щеня в очередной раз доказал силу русского оружия.

Но рано было успокаиваться государю московскому. Недавний союзник, повелитель Казанского ханства Абдул-Латыф изменил ему. Молодой хан, воспитанный в Акмесджите крымским калга-солтаном, ненавидел урусов. В его речах и поступках чувствовалось влияние солтана Мухаммада – противника союзнических отношений между Крымом и Москвой. В первые три года правления молодой хан опасался выступить противником «русской» партии, которую возглавлял могущественный улу-карачи Кель-Ахмед. Все эти годы именно Кель-Ахмед управлял Казанской землёй. Вокруг Абдул-Латыфа сплотился круг верных ему вельмож, но задуманный переворот не свершился. Помешали этому Шейбаниды, сибирский царевич Агалак и эмир Урак двинули своё войско на Казань. В сложившейся обстановке требовалась помощь московского государя, и Абдул-Латыф упрятал свои истинные намерения до лучших времён и послал гонца к Ивану III. Но как только московские полки отогнали очередных завоевателей от границ ханства, молодой повелитель вновь вернулся к заговорщикам. От тайных задумок дело перешло к решительным действиям. Хан всё чаще стал выступать на заседаниях дивана противником указаний и требований московского государя. К концу 1501 года эмир Кель-Ахмед Ширинский решился отправиться в Москву, чтобы самому доложить Ивану III о бесчинствах, творимых казанским ханом.

В январе улу-карачи Кель-Ахмед вернулся в Казань с русским посольством во главе с князем Звенигородским. В тот же день были арестованы все заговорщики. Самого Абдул-Латыфа, по приказу московского государя, низложили с трона и препроводили в Москву.

Глава 10

Всадник мчался по степи, и только пыль вилась за спиной, плотным столбом взметалась в небо, а потом рассеивалась шлейфом, растягивающимся на сотни шагов. Конь летел, подчиняясь сильной руке, взлетал на холмы, лежавшие на пути, и осыпал седока холодными брызгами, когда проскакивал мелкие речушки, изрезавшие степь. Здесь были тучные пастбища, пригодные для выпаса табунов. Здесь была земля второго сына покойного хана Ахмата – солтана Шейх-Ахмета. Всадник вскоре разглядел ставку солтана, которая раскинулась на равнине у лениво текущей реки, и замедлил бег коня. У юрты господина бросил поводья подоспевшему нукеру и нырнул за полог без доклада. Этого вестника знали все воины Шейх-Ахмета и ждали его уже не первый день. Сам солтан – коренастый, приземистый с плоским коричневым лицом – сидел на подушках и наслаждался прохладным кисловатым кумысом. Как только заслышал стук копыт, он оторвался от приятного занятия и прислушался. А увидел распахнувшийся полог и вбежавшего вестника, вопросительно приподнял редкую, уже седеющую бровь. Вестник упал на колени, поклонился, подполз