Близко-далеко - Иван Михайлович Майский

один древний старик с длинной седой бородой. Закрыв глаза, он медленно покачивался всем телом, и на бронзовом лице его застыло такое блаженство, будто он и впрямь оказался на небе и любовался гуриями рая.

— Вы знаете, что это такое? — спросил Квелч и, не дожидаясь ответа, пояснил: — Это могила Иоанна Крестителя!

— То есть как? — воскликнул Степан. — Ведь Иоанн Креститель — христианский святой! Как могут поклоняться ему мусульмане?

— А вот подите же! — возразил Квелч. — Здешние мусульмане заявляют, что Иоанн Креститель — мусульманский святой. Они утверждают, что в этой часовне погребена его голова, а тело — в другом месте, у христиан. Но голова, по мнению мулл, — это главное! И потому муллы считают, что могила Иоанна Крестителя находится у мусульман. Видите, каким поклонением у правоверных она пользуется? Это еще раз говорит о том, что арабы средневековья не были узколобыми сектантами.

Из мечети Квелч повел своих гостей в расположенную тут же, поблизости, торговую часть Дамаска.

— Ну, а теперь, — весело сказал он, — вам следует купить какие-либо сувениры на память о Дамаске! — И, многозначительно взглянув на Петрова и Потапова, уверенно добавил: — Вы люди военные и, конечно, захотите захватить с собой по хорошему кинжалу из знаменитой дамасской стали.

И Квелч уверенно двинулся в темный, узкий переулок. На пороге одного из маленьких, подслеповатых домов они увидели пожилого сирийца почтенного вида.

— Хозяин этой лавочки клялся мне аллахом, — говорил Квелч, — будто его «фирма» существует уже пятьсот лет и будто бы он представляет двадцатое поколение оружейных мастеров. Не уверен, что это так, но кинжалы у него замечательные.

В лавочке было темно, грязно, пахло мышами. Но Квелч оказался прав: сталь кинжалов была превосходна.

Когда все вновь вышли на улицу, Таня запротестовала:

— Мужчины купили сувениры — ну, а мы, женщины?..

— Найдутся сувениры и для дам, — успокоил ее Квелч. — Дамаск славен не только мастерами стали, но и мастерами несравненных парчовых изделий.

— Хочу дамасской парчи! — задорно воскликнула Таня.

Четверть часа спустя она выходила из магазина, держа сверток с куском чудной парчи синего цвета. Люсили купили халатик — светло-голубой, так как она уверяла, что это «ее цвет».

— Я интересуюсь арабским миром, — сказал Квелч, когда, оставив Таню, Люсиль и Потапова в гостинице, они со Степаном вновь оказались в машине. — Может быть, это потому, что после целого года пребывания в Дамаске я пришел к выводу, что мы сидим здесь на вулкане. Я не знаю, когда этот вулкан начнет действовать, может быть, еще не так скоро, но вулкан пробуждается. В этом не может быть никакого сомнения. И я ни за что не поручусь, когда окончится война… Впрочем, лично меня это мало касается: как только я сброшу военный мундир, уеду в Англию и вернусь опять на сцену. Будет, пожалуй, жаль оставить Сирию, я привык к арабам и сочувствую им. А вот кого не выношу — так это местных французов и англичан! Сколько от них арабы натерпелись!..

Дорога вилась между красивыми холмами, заросшими дубами и лаврами. Мелькали селения, речки, мосты, оливковые рощи, виноградники. Изредка попадались финиковые пальмы и олеандровые заросли. Наконец машина остановилась около большого сада, заросшего абрикосовыми деревьями и яблонями.

Выходя из автомобиля, Квелч сказал:

— Вы сейчас познакомитесь с моим другом — Селимом Хабибом. Это старый профессор, знаток арабских древностей и очень уважаемый среди арабов человек.

По широкой аллее, обсаженной ореховыми деревьями и тополями, Квелч и Петров прошли в глубь сада, где виднелась скромная постройка в арабском стиле. Розы обвивали стены и окна, розы поднимали свои головки с клумб, и весь воздух был насыщен ароматом роз — тонким и волнующим. Перед входом в дом мелодично звенели струи фонтана. Казалось, у дверей этого тихого и прекрасного жилища должны смолкать все страсти и волнения, уступая место тишине и глубоким размышлениям…

Гостей встретил высокий и стройный старик с большой белой бородой, которая начиналась от висков и красиво обрамляла загорело-румяное лицо. Густые белые усы прикрывали твердую линию губ. Черные проницательные глаза смотрели спокойно и прямо. Старик носил темный костюм европейского покроя и высокую красную феску на голове.

Квелча и Петрова он приветствовал низким поклоном: сначала прижал правую руку ко лбу, потом к груди, а затем, несколько отступя в сторону, пропустил гостей в дом.

— Я привез к вам моего русского друга, — представил Петрова Квелч. — Он только что прилетел из Москвы.

Селим Хабиб внимательно посмотрел на гостя, но на спокойном лице его не шевельнулся ни один мускул.

— Друзья наших друзей — наши друзья, — несколько официально произнес он по-арабски.

Откуда-то неожиданно возник бойкий черноглазый юноша и перевел слова Селима на английский.

— Это внук Селима — Антун, студент, — шепнул Квелч на ухо Петрову. — Селим Хабиб знает английский, но избегает говорить на этом языке.

Хозяин дома поклонился Петрову и еще раз произнес арабское приветствие:

— Наш дом — ваш дом.

На стене висел портрет пожилого человека с черной бородой, в национальном костюме. Умное лицо его выражало задумчивую грусть.

Петров пристально посмотрел на портрет. Заметив это, Селим Хабиб сказал:

— Это мой друг, наш знаменитый писатель и философ Амин Рейхани… Вот уже два года, как аллах призвал его к себе…

И старик замолчал, как бы желая сосредоточиться на мыслях об ушедшем друге.

Потом он перевел свой взгляд на Петрова.

— Я рад приветствовать в этой бедной хижине современного москоби, — сказал он. — Тридцать лет назад я встречался с москоби, которого очень полюбил. Мы его звали Гантус ар Руси. Он жил среди нас, изучал наш язык и литературу. Потом он стал большим ученым и много сделал для того, чтобы люди вашей страны узнали о людях нашей страны… Вы не знакомы с Гантус ар Руси?

Внук Селима поспешил пояснить, что под именем «Гантус ар Руси», то есть «Игнат из России», среди арабов известен русский ученый Игнатий Крачковский[5], который в начале столетия путешествовал по арабским странам.

— Нет, к сожалению, я не встречался с ним, — ответил Петров. — У нас слишком разные занятия: я ведь моряк.

При слове «моряк» Селим Хабиб с уважением посмотрел на Петрова и, перейдя на английский язык, заметил:

— Европейцы очень чтят известного португальского мореплавателя Васко да Гама, открывшего