Великий разлом - Кристина Энрикез

В пять лет Люсиль с восходом солнца шла на поле полоть сорняки. В десять она кормила домашнюю скотину, и, хотя ее учили искусству расторопности, она иной раз задерживалась рядом с коровой, которую звала Хеленой, послушать ее мычание, и прилежно расчесывала вола, которого звала Джеймсом. Когда Люсиль исполнилось двенадцать, ее мама, не желавшая, чтобы жизнь ее единственной дочери прошла в поле, позаботилась, чтобы Люсиль пошла в школу, устроенную Кэмби на территории поместья. В то время в Бриджтауне уже были бесплатные школы, но дорога до ближайшей и обратно занимала по крайней мере сорок пять минут, и Кэмби рассудили, что лучше устроить свою школу, чем позволить работникам тратить столько времени впустую. С понедельника по пятницу мадам Кэмби, чьи познания ограничивались тем, что ей когда-то преподавали домашние учителя, сидела у стены сарая, заставленного скамейками, которые соорудили сами работники, и учила их детей буквам и цифрам, а также делилась своими личными наблюдениями над природой и познаниями в истории. Иногда она приносила из помещичьего дома книги и поднимала перед собой на всеобщее обозрение, однако если кто-нибудь из школьников тянулся посмотреть на страницы поближе, она отдергивала книги, чтобы никто их не тронул. Многое из того, что обещали им на словах, оставалось недостижимым.

По вечерам, после школы и ужина, мама садилась с Люсиль и обучала ее шитью – этот навык будет кормить ее до конца ее дней. Раз в год каждому работнику на плантации выдавали по длинному льняному отрезу, из которого они шили себе одежду. Но такой отрез представлял собой большую ценность, поэтому мама Люсиль брала клочок ткани и объясняла на нем, как шить строчкой-оборкой или ступенчатой строчкой и какая между ними разница. При свете очага она показывала Люсиль, как загибать пальцами складку, как закреплять вытачку и как делать запошивочный шов, чтобы даже изнутри одежда смотрелась опрятно. Когда же на клочке не оставалось свободного места, они распарывали швы, разглаживали ткань разогретой деревяшкой, и урок продолжался. Люсиль оказалась прирожденной швеей, и довольно скоро, когда весь клочок истерся, мама отдала ей льняной отрез, и она стала шить всю одежду для своей семьи. Ей нравилось шить, она любила работать с тканью руками и чувствовать, как скользит нитка. Когда закончился отрез, она взяла для шитья простыню. Самую страшную взбучку в ее жизни отец задал ей после того, как она отпорола нарядную верхнюю часть своего стеганого одеяла, чтобы сшить себе новое платье. Однако это платье, с разноцветными шашками по всему лифу и юбке, было таким эффектным, что стоило юной Люсиль показаться в нем в школьном сарае, как мадам Камби спросила, откуда оно у нее. Когда же Люсиль, запинаясь, ответила, что сшила его сама, мадам Камби нахмурилась и велела ей сбегать домой и переодеться. «А то, что на тебе, оставь у нас дома. Положи на задние ступеньки». Люсиль сделала как ей было велено. Она подумала, что рано или поздно родители узнают об этом и, когда это случится, отец задаст ей такую порку, что прежняя покажется цветочками. Но вместо наказания Люсиль на следующий день получила свое платье обратно – его принесла в дом Бантингов одна из домашних служанок Кэмби, – а поверх платья лежала записка, написанная аккуратным почерком мадам Кэмби: заказ еще на два платья, «только не из одеял, но с таким же мастерством» для горничных. Вот так и получилось, что Люсиль с тех пор стала шить одежду для всей домашней челяди, не получая за это ничего, кроме самих рулонов тонкотканного поплина для пошива с позволением мадам Кэмби забирать себе остатки.

Вот так, несколько лет спустя, когда Люсиль было девятнадцать, она встретила старшего сына Кэмби, который уехал в Англию учиться в университете и вернулся с женой Гертрудой, чтобы управлять фамильным имением. Однажды утром Люсиль подошла к господскому дому, неся стопку недавно сшитых платьев. Она подошла к задней двери, собираясь, по обыкновению, отдать платья горничной Дженнет, но вместо этого увидела симпатичного, хорошо одетого белого мужчину, дергающего дверную ручку. Люсиль не узнала его и остановилась футах в десяти, наблюдая. Мужчина что-то пробормотал себе под нос. А затем, словно почувствовав, что на него смотрят, оглянулся через плечо и встретился с ней взглядом. Люсиль увидела, как он покраснел. Он отпустил дверную ручку и отступил на несколько шагов.

– Она заедала, еще когда я был мальчишкой. Просто удивительно, что никто до сих пор ее не починил, – сказал он.

Люсиль ничего не сказала на это, и мужчина стоял и смотрел на нее, пока из двери не выбежала Дженнет и не забрала у Люсиль платья, а затем заметила мужчину, замерла и сказала:

– Сэр.

Он добродушно улыбнулся – у него была обаятельная улыбка – и сказал:

– Очевидно, она открывается только изнутри.

Дженнет, смутившись, повторила:

– Сэр?

А мужчина посмотрел мимо Дженнет и снова поймал взгляд Люсиль так, словно высказал некую шутку, понятную только им двоим.

Это был, как выяснила Люсиль, Генри Кэмби, и их встреча стала первой в долгой череде последующих встреч.

Пройдет немногим больше двух лет, и Люсиль покинет поместье Кэмби. К тому времени ее старшей дочери, Миллисент, исполнится год, а младшей, Аде, будет всего несколько недель. Когда-то мама Люсиль не захотела, чтобы жизнь ее дочери прошла в поле, теперь же, став матерью, сама она не захотела, чтобы жизнь ее дочерей прошла в этом поместье. Пришла пора распрощаться с прошлым. Она хотела дать им что-то большее. Однако свой дом, прослуживший семье Бантингов не одно десятилетие, она решила забрать с собой. Генри Кэмби заявил во всеуслышание, что дом принадлежит Люсиль по праву наследства, – подобного аргумента в поместье Кэмби никто отродясь не слыхал и больше не услышит. После этого среди работников долго не стихали пересуды о том, как Генри Кэмби вот так взял да отдал Люсиль Бантинг дом. Такой щедрый жест, помноженный на дочек Люсиль, подтвердил то, что большинство и так уже знало. Подобные истории были не редкостью на Барбадосе, поэтому никто за пределами поместья не придавал этому никакого значения.

Воскресным утром 1891 года Люсиль с несколькими работниками, которых она давно знала, разобрала свой дом на части. Они вынули доски и сняли дверь с петель. Открепили окна и вытащили их из рам, словно глаза из глазниц. Разобрали камни очага. Затем они сложили все это в тележки и фургоны и двинулись по гравийной дорожке, ведущей к поместью и от него, а над белой галькой, по которой хрустели колеса, подымалась меловая пыль.