Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

Но мурзабек только сплюнул кровавый сгусток на землю. У царя от ярости раздулись ноздри, стрельцы по его знаку накинулись на степного батыра со всех сторон. Мурзабека били и ломали, но он не покорялся. По побелевшему от гнева лицу государя все поняли, чего он желает, выхватили сабли. В дело вступили даже воеводы, и Зайнаша секли до тех пор, пока кровавая груда не рухнула на землю, а за ним порубили и покорных имильдашей. Тело Едигера сотрясала крупная дрожь, он слышал, как за его спиной острые сабли кромсают молочных братьев, и ожидал своего черёда. Но ему перерезали верёвку, подхватили под руки и бросили к ногам царя прямо на поверженные бунчуки Казани. Государь Иван, уже удовлетворённый видом кровавой расправы, к хану обратился почти ласково:

– Что ж, ты, Едигерушко, аль не рад нашей встрече?

Хан с трудом приподнялся, давала о себе знать страшная слабость от кровоточащей раны, он посмотрел в близкие глаза склонившегося над ним царя. Сейчас государевы глаза были добродушными, но Едигер знал по опыту, во что превращались эти два человеческих органа, когда Ивану IV перечили в чём-либо.

– Прости, господин, – выдавил из себя сверженный хан, – отпусти мою вину.

Эти слова дались ему с великим трудом, хан снова уткнулся в ноги царя и потерял сознание.

– Унести его в шатёр и лекаря кликните. Повезу Едигерушку с собой в Москву.

Повеление Ивана Васильевича было тут же исполнено.

– Город ваш, великий государь! – с торжеством объявил главный воевода Воротынский. – Какие будут приказания?

Царь Иван взглянул на искромсанное саблями тело мурзабека Зайнаша, вспомнил его гордое презрение, припомнил и то, как отвечали казанцы на его грамоты. Грозно сверкнули его глаза:

– Повелеваю, всё мужское население непокорных истребить под корень, остальных – в плен! Город отдаю воинам на три дня, мне пусть привезут только пушки!

А русские ратники, ещё не остывшие от боевого пыла, уж и сами крушили всех и вся. Грабёж достиг чудовищных размеров, в уцелевших после пожаров и обстрелов домах и дворцах копошились победители. На божий свет тащилось всё – от драгоценностей и серебряной посуды до шёлковых подушечек для сидения. Изящная резная мебель швырялась сквозь разбитые окна в костры, бушевавшие во дворах. Туда же летели книги, свитки и всё, что не интересовало грабителей как пожива. На улицах мародёры раздевали трупы, с женщин и мужчин стягивали перстни, чулпы, ожерелья, сафьяновые сапоги, одежду. В домах находили прятавшихся раненых мужчин, стариков, старух с детьми. Убивали всех, несмотря на молящие крики, которые рвали слух чужим непонятным языком. Сабли щадили молодых женщин, они были иного рода добычей, и с нежных женских тел срывали рубахи и шаровары, вопящие рты зажимали липкими от чужой крови ладонями. Татарок насиловали с дикой необузданной яростью победителей, а потом тащили на потеху другим воинам. Но если какая дерзкая проявляла непокорство, рубили её без сожаления на месте. К вечеру до воинов дошёл приказ царя, а они вполне насытили кровавую жажду и уже стали брать в плен женщин и детей, как приказал государь.

Царь Иван пожелал проехать по захваченному городу. Воеводам пришлось организовать отряды для очистки улицы от Нуралиевых ворот до Ханского двора. Наваленные повсюду мёртвые тела стаскивали в сторону от проезда и вскоре горы из погибших сравнялись с крепостными стенами. А царь прежде отстоял молебен в новой походной церкви, которую установили на месте водружения царского знамени у Ханских ворот.

– Благодарю тебя, Господи, – шептал Иван IV, стоя на коленях перед иконой. – Благодарю, что помог свершиться святому делу, покончили мы с Ордой, не становиться больше люду русскому невольниками татарскими…

Нескончаемый этот день клонился к закату, последние, неяркие лучи солнца робко пробегали по захваченному городу. Они едва освещали почерневшие и разорённые дома, разрушенные стены и словно пытались согреть лежавшие повсюду тела навсегда упокоившихся защитников города и их захватчиков. И неведомо было душам этих людей, нужна ли была такая жертва богам, которым они молились. Шёл 4-й день Шавваля 959 года хиджры[168].

Глава 17

Промёрзшие улицы Касимова, покрывшиеся мелкой снежной крупой, выглядели унылыми. Столь же тоскливо звучал с минарета призыв азанчи к утренней молитве.

Оянэ тронула за локоть свою госпожу, напоминая о наступившем времени намаза, но Сююмбика даже не пошевелилась. Безжизненный взгляд женщины был прикован к дороге, по которой час назад касимовские казаки увезли её шестилетнего сына Утямыша. Русский царь потребовал доставить в Москву предпоследнего казанского хана. Последний правитель её несчастной страны – Едигер уже находился в его руках.

Ещё вчера, когда Шах-Али объявил младшей жене волю государя, она надеялась, что неизбежную разлуку можно отдалить. Обезумевшая от горя женщина ползала в ногах хана и молила оставить сына в Касимове или отправить её с ним в Москву. Шах-Али откровенно наслаждался унижением всегда гордой и неприступной Сююмбики. Он восседал на троне и ощущал себя всесильным повелителем, тем, кто мог диктовать собственную волю, пусть даже за его решениями укрывались указы московского господина.

– Я не могу нарушить клятву верности царю Ивану. И отправить тебя в Москву без его ведома тоже не могу, – внушал он рыдавшей женщине. – Ты, Сююмбика, – моя жена, если об этом позабыла, то помню я. Мой господин подарил мне тебя, и ты будешь находиться со мной в Касимове, пока того желает государь.

– Зачем ему мой маленький сын?! Утямыш – неразумное дитя, он не может отвечать за чужие грехи! Всевышний не должен допустить такой несправедливости! – с отчаянием кричала Сююмбика.

– Всевышний допускал и не такое, – Шах-Али произнёс эти слова и вдруг испугался. Как бы Аллах не услышал его крамольные речи и не решил, что он поносит его, Всемогущего.

Хан сердито вскочил с трона, отбежал подальше от рыдавшей женщины к стрельчатому окну дворца, откуда хорошо был виден двор. Ледяная крупа припозднившегося в этом году снега стучала по стеклу, засыпала крыльцо и стоявших у ворот стражей. Сююмбика всё рыдала, и эти звуки стали раздражать касимовского повелителя.

– Раз тебе так хотелось остаться в Москве, почему не покорилась русскому царю? Я слышал, он тайно заглядывался на твою красу. Какой мужчина отказался бы от такой женщины, как ты, Сююмбика?! – Он внезапно озлобился от воспоминания, что ему, своему супругу, она так и не уступила, и не подарила желанных ласк. А потому выкрикнул, не тая своих давних мыслей: – Ты смогла бы сама изменить свою судьбу! Стала бы царю Ивану полюбовницей, и сын твой находился бы при тебе!

От этих