Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Улыбки ещё оставались на лицах, а уже было понятно, что мотор молчит и они застыли посреди воды.

Галя прикоснулась к мотору, погладила его – в этом движении было что-то говорящее, болезненное: что ж ты так? как же мы теперь?

– Может, попробуем? – предложил Артём отчего-то почти шёпотом.

Вода плескалась о борт.

– Эйхманис всегда говорил: прежде чем чинить машину – дай ей подумать, – с трудом, словно у ней сдавило в груди, сказала Галя.

Загромыхал гром где-то вдалеке.

Оба посмотрели в ту сторону – вперёд: может, там что-то ещё покажется, кроме грома. Впереди было тёмно-сине, почти беспросветно.

И Галя, и Артём осознавали: если сейчас попробовать завести мотор, а он не заведётся – это будет конец, крушение.

Хотелось отсрочить этот миг.

Наверное, нужно было ещё утром, на суше, установить мачту, закрепить парус – и сейчас бы его подняли. Чтоб не возиться посреди моря – замерзающим на ветру, перепуганным людям.

Укутали мотор, как ребёнка.

Выпили водки.

Довычерпали воду.

Залили топлива.

Посидели и выпили ещё по глотку.

Галя долго смотрела куда-то в небо, потом, вроде и не всерьёз, спросила, на Артёма взгляда не переводя:

– Давай застрелимся.

– Ага, а зачем я столько выживал, – сразу же ответил Артём.

Он не выносил таких разговоров, и ответил в той тональности, которая сразу позволила закрыть тему.

…Терпеливо прождали почти полчаса.

Рванули шнур – и мотор завёлся.

Артём захохотал. Галя тоже улыбнулась. Она дала оборотов с таким остервенением, словно чем громче мотор работал, тем лучше.

Понеслись поперёк моря.

С полчаса молчали, вглядываясь во все стороны света.

Потом Артём смотрел на Галю.

Луч невидимого заходящего осеннего солнца на её лице – будто единственный во всём свете.

– И всё-таки, Галь? – громко, чтобы перекричать мотор, спросил Артём. – Куда мы поедем?

Галя перевела медленный, сощуренный от ветра взгляд на Артёма.

– У норвежцев есть зверобойные концессии, и они плавают вдоль Мурманского побережья до горла Белого моря и даже заходят в него. Я надеюсь, что мы их встретим. А ещё на Западном Мурмане живут норвежцы-колонисты. К ним тоже никто не догадывался бежать… Но нам пока рано об этом думать… Не пропустить бы следующие острова…

«Рано, не рано – а вдруг я больше никогда не вернусь в Россию? – удивлённо подумал Артём, – …что я потеряю?»

Он зажмурился на секунду, увидел шмеля на стебле, лошадь, подрагивающую селезёнкой, воронье гнездо, младшего брата, фотоателье на Мясницкой, снеговика у дома, строчку стиха…

Быстро отмахнулся: пена всё.

«Нет», – ответил сам же себе, но снова отмахнулся.

«У женщины нет Родины. Её Родина – мужчина, – говорил на Соловках то ли Василий Петрович… то ли Бурцев… то ли Мезерницкий? Кто-то из них – бывших белогвардейцев и бывших живых людей. – Родина у женщины появляется, когда у неё появляется муж. Или дети. Дети бросают Родину – и у матери снова её нет. Родина там, где сердце ребёнка…»

Кто же это говорил?

Свет небесный располагал хоть к каким-то размышлениям – но чем меньше его становилось, тем нелепей и даже злонамеренней становились отвлечённые мысли: вес их уменьшался с каждым мигом – какая Родина, какой шмель на стебле, какое сердце – одна вода и соль в мире, вода и соль.

– Ты умеешь плавать, Галь? – спросил он, чтобы не молчать.

– Монахи не умели плавать, Тём. Мне тюлений староста сказал. Чтоб не жить ложной надеждой… Монахи не умели, и нам незачем. Тут не уплывёшь. Вода – десять градусов.

Темнота пришла куда раньше, чем ожидалось.

Её словно бы доливали, как из чернильницы. Только отвернёшься – слева уже загустело; переведёшь глаза – а справа совсем мрачно.

Пока был смысл, Артём всё озирался – где же этот чёртов островок…

– Он большой, наш остров? – несколько раз спросил он Галю.

– Я не знаю, – отвечала она, но без раздражения, а тоже в раздумье и волнении.

Настало время, когда темнота приблизилась к ним в упор. Звёзд почти не было видно, одна или две появлялись изредка и вскоре пропадали. Только мотор, и шум ветра, и плеск воды.

Артём всматривался в темноту и время от времени ему мерещился лес – высокие и густые деревья, необычайной величины.

Он вспомнил, как в детстве боялся ночного леса. Какими нелепыми кажутся теперь детские страхи: сумрачные деревья – это покой, это жизнь.

Секирский маяк исчез. Кто бы мог подумать, что его пропажа могла восприниматься как потеря.

Как оказался мал человек, как слаб. И как огромен мир, огромен и чёрен.

Разве эта кромешная ночь могла сравниться с той – когда он закапывал Бурцева, весь в чужой крови?

Что с того, что закапывал – зато в землю, твёрдую землю, на которой можно стоять. И вокруг были люди, хоть и с волчьими глазами, зато всё-таки обладали рассудком – и рассудок мог сподвигнуть их к любому решению.

Например, пощадить Артёма.

К ним можно было обратиться. Поговорить с ними. Рассказать свою жизнь.

«Я не боюсь людей, – подумал Артём. – Я боюсь без людей».

Мысль показалась ему необычайно глубокой, вмещающей невиданные смыслы.

Днём ещё можно было искать солнце и надеяться на него – но на что надеяться в слепоте?

Галя смотрела на компас, поднося его на ладони к самому лицу.

А вдруг они заплывают в огромную раскрытую пасть? Говорят, киты так питаются: раскрывают свой гигантский рот, и всё, что туда вливается, – то и есть китовая еда.

Компас-то этого не знает!

Артём всматривался вперёд до рези во лбу.

– Найди фонарь! – попросила Галя.

Артём сморгнул, сделал попытку пошевелиться и понял, что за последние часы замёрз так, что руки не может поднять.

Едва, как куль, не завалившись набок, он бестолково шарил на полу в поисках фонаря. Так ничего и не нашёл. Да и Галя забыла, о чём спрашивала. Она давила на газ, и мотор был единственным разумным и спокойным существом во всей этой пустоте.

«Я оказался здесь, – говорил кому-то Артём, – посреди холодного моря, с женщиной, которую почти не знаю. Быть может, на ней есть страшные грехи, и рок выманил её в море, чтобы утопить. Я не имею к этому никакого отношения. Я здесь случайно, сам по себе, без должной вины. Я убил отца, но был наказан за это, я ворочал баланы, меня били, пытались зарезать. Я видел смерть и был приговорён к ней, замерзал на Секирке, спал под людскими костями, я слышал колокольчик… о, если бы кто-нибудь сейчас прозвенел колокольчиком – где-то в темноте, – как бы мы устремились туда! Да, Галь?»

Он снова оглянулся на свою – кого? Подругу? Жену? Неведомую женщину с целой неоглядной судьбой за спиною.

Что же способно спасти здесь и сейчас – его, их?

Может быть, стоит произнести собственное имя – вслух: и тогда в картотеке всех человеческих имён произойдёт пересмотр и проверка – да, имеется такой, да, за этим именем стелется пройденная дорожка,