Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

неё с нежностью, перед ним она могла быть слабой. Ведь только этим оружием она когда-то победила его, не силой своего духа, не непреклонной волей, а слабостью женщины, перед которой спасовал его жестокий и беспощадный нрав. А валиде уже взяла себя в руки, поднялась и окликнула табиба. Поручения отдавала ему, как всегда, уверенным тоном госпожи. Любой, глядя на неё, мог подумать, что у валиде едва ли есть сердце. Она просидела всю ночь у постели умирающего мужа, но была спокойна, холодна и полна решимости и далее управлять государством, со всей своей мощью опускавшегося на её хрупкие плечи. Лишь только на миг она выказала слабость перед слугами, когда взяла напоследок бесчувственную руку мужа и прижала её к своим губам. А в соседней комнате Нурсолтан уже ожидали прислужницы с роскошными одеждами, приготовленными для приёма посольства.

Спустя ещё полчаса валиде вышла к калга-солтану, собранная и готовая для новых дипломатических битв во славу ханства.

– Вы как всегда будете спорить со мной? – деловито осведомилась она у солтана Мухаммада. – Но я заявляю, что буду непреклонна в своём решении. С Москвой у нас должен быть мир, и ничего иного я не приму!

Калга-солтан улыбнулся её неприступной решимости; валиде Нурсолтан, как всегда, разгадала его тайные намерения. Именно этого и хотел Мухаммад-Гирей: не допустить заключения нового договора о союзе и мире между Крымским ханством и Московской Русью. Во всём, что касалось управления ханством, мнения их были едины, однако в отношении к Москве рознились. Мухаммад рвался воевать с Русью, его прельщали обширные территории и богатая добыча. Валиде Нурсолтан и повелитель придерживались иного мнения. Даже смерть их прежнего союзника, великого князя Ивана III, не поколебала уверенности хана Менгли и его валиде в том, что с Москвой следует жить в мире.

Но на этот раз русское посольство возвращалось в Москву ни с чем. Прежний договор о союзничестве так и не был возобновлён, но на словах крымское правительство говорило о своих дружеских отношениях к московскому государству. Везли послы и письмо валиде Нурсолтан, в котором крымская ханша просила великого князя Василия III отпустить в Бахчисарай её сына Абдул-Латыфа.

На письмо крымской госпожи Василий III отвечал, что Абдул-Латыфу хорошо и в Москве, и он с ним живёт в братской любви, а вот другой сын ханши Нурсолтан Мухаммад-Эмин его не радует.

Крымская валиде две ночи провела в думах над письмом, пока решилась написать старшему сыну. Умом своим Нурсолтан понимала: победы казанцев долго не продлятся. Московский государь скоро освоится на доставшемся в наследство троне и пойдёт войной на Казань. Держава, какая досталась великому князю Василию III, слишком огромна и могущественна и жить с ней следовало в мире. О том и написала валиде хану Мухаммад-Эмину, взывала к его благоразумию и уму: «…Ты уже показал, мой сын, свою силу. Теперь князь Василий не будет притеснять тебя, подобно слуге, а будет признавать в тебе брата, равного себе. Пойди навстречу Москве, заключи мир, в котором нуждается твоё ханство. Сделай это, пока разорение и погибель не пришли на твою землю!»

В марте 1507 года казанский хан Мухаммад-Эмин отправил в Москву посольство с извещением о готовности начать мирные переговоры. Мир между двумя государствами был заключён, но отныне Казанское ханство приобрело самостоятельность, которую утеряла двадцать лет назад при взятии столицы войсками Ивана III.

Глава 13

В один из дождливых осенних дней к воротам бахчисарайского дворца прибыл гонец от бывшего великого аги Крыма – мурзы Хусаина. Сразу после того, как были окончательно разбиты орды Ахматовых детей, великий ага попросил хана Менгли об отставке. Он жаловался на болезни и усталость, которая накопилась в нём за долгие годы беспрерывного служения повелителю. Как не жаль было Менгли-Гирею расставаться с предводителем «неуловимых» и «неподкупных», но просьбу друга он удовлетворил. В тот же день мурза Хусаин удалился в своё поместье под Салачиком и больше не выезжал оттуда. За заботами о больном повелителе у Нурсолтан не было времени навестить брата. Теперь же в Бахчисарай пришло известие: мурза Хусаин ждал свою сестру и просил её поторопиться. Она сразу поняла чутким сердцем женщины: Хусаин звал её попрощаться.

Валиде выехала из Бахчисарая в тот же день. Спешила как могла. Дом Хусаина показался ей склепом, кругом захлопнутые окна, полумрак и всюду плачущие женщины, каждая из которых при приближении Нурсолтан старалась показать своё горе, разрывала на себе одежды и царапала лицо. Валиде захлопнула за собой двери покоев Хусаина, отгородилась от назойливого воя и причитаний. Её нервы были натянуты до предела, как тетива лука. Хусаин спал на высоко подоткнутых подушках, и на пожелтевшем лице его бродила улыбка. Валиде прижала руки к груди, она не осмеливалась нарушить сон смертельно больного брата. Издалека Нурсолтан глядела на его лицо и удивлялась тому, как Хусаин постарел за эти годы. Сейчас, именно сейчас, на своём смертном одре он вдруг стал похож на отца – мурзабека Тимера, сходства с которым у него не было никогда. Нурсолтан осмелилась опуститься на колени перед братом, взяла в руки горячую ладонь. Он не открыл глаз, но улыбнулся ещё более светлой, казалось, уже неземной улыбкой:

– Сестра…

– Да, это я Хусаин.

– Я всегда очень любил тебя, Нурсолтан, даже когда сердился на тебя… и ты должна это знать… – слабый голос его едва доносился до валиде, и она склонилась ниже, сглотнула слёзы, невольно побежавшие по щекам.

– Не плачь, – прошептал он, – умирать совсем не страшно. Я вскоре увижу её, она так давно ждёт меня, моя Мариам… Она так красива в своём венецианском платье, а я не позволял надевать ей одежду неверных, но как она в них красива. Знаешь, Нурсолтан, она пожелала умереть в одном из этих платьев… Она была самой красивой женщиной Кафы, а я, глупец, бегал от её красоты…

Нурсолтан склонилась ещё ниже, ловила бред, слетавший с его губ. Кто-то забормотал скороговоркой в углу:

– Ашхаду ан ля илаха илляллаху ва ашхаду…[290]

Она испуганно обернулась и увидела старенького муллу, нараспев читавшего слова калимы-шахады. Из-за опущенных на окнах плотных занавесей Нурсолтан не сразу разглядела служителя Аллаха с толстым Кораном, раскрытым на коленях. Мулла на молитвенном коврике беспрерывно качался взад-вперёд, с закрытыми глазами отдавался молитве.

Горячая рука брата стала холодеть в её руках, а она не сразу заметила это, повторяя слова молитвы вслед за муллой. На дом великого аги опускались ранние сумерки, и стенания женщин, поднявшиеся за его стенами с