Ручей старого бобра - Александр Шаров

на заснеженном перроне; листья долго зеленели, но от этой холодной, глянцевитой зелени казались еще более неживыми; потом они сразу почернели. Ее тоже грозные события безжалостно вышвырнули из теплицы. Двадцатилетней девушкой Алла осталась одна, без родителей, нежно заботившихся о ней и опекавших во всех мелочах: отец умер накануне войны, мать — на год раньше; осталась без друзей: одни ушли на фронт, другие эвакуировались.

Где было найти опору, к чему прислониться?

Когда вернулся Алексей и она первый раз увидела его на другой стороне улицы — в военной форме, небритого, повзрослевшего, что-то такое горячее, живое, славное заполнило сердце: ей показалось, будто она любит Алексея и любила его всегда.

Это казалось ей с того момента, когда она бежала через улицу, чуть не угодив под грузовик, бежала, страшно боясь, что человек в шинели окажется не Алексеем.

Она, очевидно, неверно истолковала чувство, возникшее в ней, и любовь к довоенному прошлому, тоску по спокойной жизни, по теплу, которое согревало ее детство, приняла за любовь.

Она скоро обнаружила свою ошибку, но скрывала это и пыталась отплатить Алексею за первые счастливые дни; это так же невозможно, как невозможно, разбив драгоценный камень, слепить из осколков что-то иное, не прежнее, но равноценное прежнему.

Вместо любви она слепила жалость.

Алексей не позволял себе замечать подделку, но Николай почувствовал ложь сразу и ответил сперва удивлением, потом обидой и почти ненавистью.

К Шиленкину Алла ушла отчасти, чтобы разорвать неправильные отношения, сложившиеся между нею и Алексеем, «сжечь мосты» к прошлому, а прежде всего потому, что, как всегда, искала более ровного пути в жизни. Георгия Шиленкина она помнила по школе как мальчика веселого, уверенного в себе, дерзкого, но легкого; главное, легкого и удачливого.

В первый момент он показался ей прежним, потом она всячески подавляла внутреннее сопротивление, старалась не видеть очевидного, а позже, когда стало невозможным закрывать глаза, примирилась с тем, что на нее обрушилось…

Алла бродила по школьному парку часами, раздумывая, споря с собой, повторяя запомнившиеся стихи, а порой ни о чем не размышляя, чувствуя только, как устало кружится голова.

После таких отлучек Шиленкин встречал Аллу раздраженный и негодующий.

Однажды он даже запретил ей посещать Зайцева, но утром отменил запрет: забота о больном человеке и внимание к предшественнику должны были произвести хорошее впечатление на районное начальство, а этим в неустойчивом своем положении он не решался пренебречь.

Возвращаясь от Зайцева, она сменяла мужа у примуса и сквозь кухонный шум слышала, как тот бродит по квартире, швыряя то в форточку, то на пол флаконы из-под формалина, чучела птиц, стеклянные коробки для энтомологических коллекций — остатки имущества Шаповалова, брошенные в спешке переезда.

Стекла разбивались со звоном, и каждый раз этот звон напоминал почему-то бомбежку, которую Алла испытала один-единственный раз; она с трудом удерживалась, чтобы не вскрикнуть.

Поев, Шиленкин добрел и начинал размышлять вслух, а она подметала осколки. Ей было жаль разбитого, и казалось, что и осколки, и валяющиеся в углу чучела птиц, и запахи ушедшей из этих стен жизни связаны с прочитанным и продуманным за последние дни. Вообще так несчастна она была, может быть, впервые в жизни.

Прежде она всегда уходила в дремоту при холодном ветре и просыпалась не раньше, чем теплело. Теперь ее бросало из жара в ледяной холод: от Зайцева, с трудными, часто непонятными, но вдруг до крови режущими сердце стихами, домой — к необычайно ясным и прямолинейным «мыслям вслух» Шиленкина и звону разбитого стекла, напоминающему бомбежку.

Она подурнела, осунулась и часто плакала в парке под деревьями, всхлипывая, охая и по-детски жалея себя. Или шла к Алексею, единственному человеку, которого не стеснялась и не боялась; шла зареванная, с красными глазами и сидела, затихнув, чувствуя, как он с чрезвычайной осторожностью, каждым движением показывая, что не имеет и не предъявляет на нее никаких прав, только очень хочет утешить, гладит ее по голове…

Обеспокоенный предупреждением Аллы, Алексей решил поговорить с новым директором, но не успел. Уже на следующий день, после письменного экзамена по русскому языку, классный руководитель Яков Андреевич Чиферов объявил, что Николая Колобова и Елену Талызину вызывают к директору.

Коля и Лена пошли, удивленные неожиданным вызовом, но не ожидая чего-либо недоброго.

В кабинете за письменным столом сидели члены бюро кружка юннатов во главе с Селивановским, который уже окончил школу и это свое новое состояние отмечал пущенным в рост темным пушком на верхней губе, запахом табака и рассеянно отсутствующим взглядом. В стороне примостился Шиленкин. Он перебирал и подписывал какие-то бумаги.

— Садитесь, — пригласил Селивановский, небрежно взглянув на вошедших. — Что это ты там копаешь на Оленьем загоне? — спросил он, обращаясь уже к одному Коле.

— Землю, — без всякой иронии отозвался Николай.

— Знаю, что не варенье! — рассердился Селивановский. — Ты, юноша, острить брось! Не до шуток! Для чего копаешь?

— Для опытов, — так же спокойно и несколько удивленно отозвался Николай. — С двенадцатого квадрата меня согнали, вот я…

— Что за опыты? — поднял голову Георгий Нестерович. И тут же резко добавил: — Когда разговариваешь с директором, надо встать, Колобов! — Не давая мальчику времени, чтобы ответить, он задал новый вопрос — Тебе, я слышал, прозвище дали. Какое прозвище, Колобов?

— Монах.

— Монах, — вслед за Колей повторил Шиленкин. — Прозвище придумал не я. Не так ли? И я не могу одобрить скверной привычки давать прозвища, попрошу всех запомнить и другим передать. — Георгий Нестерович легонько постучал сгибом указательного пальца по пачке книг, которую он придвинул к себе, и оглядел присутствующих. — Прозвища для Запорожской Сечи или для этой… для бурсы. А у нас в школе Запорожской Сечи я не допущу! — Он помолчал и, глядя на Колю, спросил: — А все-таки пробовал ты проанализировать суть прозвища? Советский школьник, и вдруг такие же советские дети, товарищи по труду и учебе, называют тебя монахом! Суть? В чем тут суть, Колобов?

— Да разве это товарищи? — еще не сознавая серьезности положения, улыбнулась Лена. — Это же малыши! Они даже не понимают, что такое монах. Услышали незнакомое слово и повторяют. Малыши вообще…

— Попрошу не вмешиваться! — перебил Шиленкин. — Я уже предупреждал, что нравов Запорожской Сечи не одобряю!.. И попрошу не пожимать плечами!.. — обернулся он к Лядову. — В школе мальчик должен всегда чувствовать, что он в школе, а не у тещи на блинах. Ну так как, Колобов? Жду твоего ответа, и окружающие ждут. — Шиленкин предостерегающе поднял руку. — Подумай, разберись и отвечай.

Коля молчал.

— Придется помочь тебе, — после длинной паузы, постукивая пальцем по книгам,