Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

А Николай Сергеевич всё выспрашивает, когда же мне брат долг-то вернёт. Сказал я ему, на свою голову! И вчера он не выдержал: «Написал я письмо твоему брату, чтоб деньги вернул! Бессовестный! На кутежи ему хватает, а как вернуть твои двадцать пять рублей – может быть, последние – так нет!» Обидно мне стало за брата, Зверев его обругал ни за что… Объяснил уж ему…

– А он?

– Он в этот раз, кстати, не особо-то и сердился. Но отчитал, конечно. Говорит: «Хоть ты, Лёля, ничего такого не сделал, но сам посуди, что из твоего вранья вышло? Я плохо подумал о твоём брате, да ещё и пристыдил его в письме!» Ну, я п-повинился, и всё. А сегодня вот вспомнил про р-рубль твой! Вот оно! Вот почему Серёжка не одолжил: мало того, что он мне должен, он же все деньги свободные матери отправляет… То на дрова, то ещё на что… А она…

– Ну! – Мотька вытянулся вперёд.

– Я по Серёжкиному письму понял! Она эти деньги отправляет его старшему брату!

– Подумаешь, – хмыкнул Пресман. – Её дело.

– Дело её, а на дрова-то не хватает! Вот Серёжка и собирает, не т-тратит – чтобы снова отправить ей. Тем более Рождество скоро. Как она там без дров? В праздник…

Мотька вздохнул.

– Всё равно дуешься?

– Да нет, чего тут. Серёжка хороший. Скрытный только уж очень и молчун. Поди пойми вот его – сказал бы сразу как есть, что нужно для матери… Я же делюсь с вами про «А»! Ладно, пойду, я ведь сдал уже. Удачи тебе!

– Давай, давай…

Мотька встал.

– Так, а вы куда, молодой человек?

– Я ведь уже сдал, батюшка. Можно мне идти?

– Ах да, мой дорогой Пресман, всего вам доброго! В следующем полугодии уж постарайтесь не огорчать меня, подучите катехизис!

Матвей вежливо кивнул и, попрощавшись, вышел. Протоиерей Разумовский сентиментально вздохнул и сказал нараспев:

– Так, ну что… Вас, Рахманинов, я также отпускаю. С четвёркой. Вы довольны на этот раз, я полагаю?

– Нет, батюшка, – возмутился Рахманинов. – Я хочу пятёрку! Четвёрка весь табель мне испортит! Спросите ещё что-нибудь!

– Вот вы какой, Рахманинов! Пятёрку! А каких вы, к примеру, помните евангелистов? Перечислите всех – уж так и быть, поставлю пятёрку за мучения ваши! – Батюшка довольно потёр руки и добродушно обвёл глазами класс.

– Лука…

– Та-ак.

– Иван…

– «Иоанн» нужно правильно именовать, та-ак…

– Э-э… Этот… Ну… Сейчас… Как его…

– Ма…

– Марк, Марк! Точно!

– Верно, Сергий. И ещё один остался. Вспомните?

– Ещё один? – Серёжка покраснел. – И трёх достаточно, зачем столько, батюшка!

– Нет, друг мой! – Батюшка насмешливо улыбнулся. – Уговор есть уговор. Назовёте всех – будет вам и пятёрка. А нет – четыре, и идите с Богом! Четыре евангелиста или четвёрка!

«Кто же там был четвёртый?!» – Серёжка лихорадочно соображал, бегая глазами по классу в надежде найти подсказку.

– Серёжа, а ты не знаешь, куда это направился Пресман? – ангельским голосом спросил Зверев, глядя прямо в глаза. – Он мне нужен для одного дела.

– Матвей?.. Э-э… А! Матфей, батюшка! Матфей – четвёртый евангелист!

Зверев невинно улыбнулся, а Разумовский, сделав вид, что ничего не понял, высморкался в носовой платок.

– Ну что ж, Сергий! Так и быть, по работе и награда. Получайте свою пятёрку.

Глава 12

Даже на Рождество Николай Сергеевич был занят. Он, как обычно, ушёл ещё затемно, а последний урок был назначен на семь вечера. Расписание ребят тоже составлялось ему под стать, чтобы привыкали к труду и не расслаблялись: в этот день должна была прийти преподавательница чтения с листа, которую Зверев нанял специально, чтобы она играла с мальчишками в четыре руки. Нужно было знать музыкальную литературу не только на слух, но и более детально – изнутри. Учиться понимать её и помогало чтение с листа: ясное дело, пока сам не вымучишь, не выстрадаешь – не прочувствуешь до конца и не полюбишь.

Кроме того, явился оплачиваемый Зверевым учитель танцев. Танцы Серёжка терпеть не мог. Но образованному и благородному молодому человеку необходимо было уметь танцевать и мазурку, и менуэт – всё, как того требовали традиции интеллигентного общества. К тому же, чтобы дирижировать и сочинять балетные сцены, весьма полезно было уметь танцевать.

Так и вышло, что в сочельник Зверев вернулся домой только к вечеру. Дожидаясь его, Лёлька наматывал круги вокруг стола и томно поглядывал то на гуся в яблоках, то на холодный телячий окорок с черносливом, то на заливное, то на кулебяку. Его сердило, что уже появилась первая звезда, а притрагиваться к угощениям по-прежнему было запрещено. Наконец он выпросил у Анны Сергеевны отнести к столу серебряное блюдо с жареным поросёнком и, не выдержав, соскоблил с его пуза немного мяса. Матвей, заметив, рассмеялся и в шутку перекрестился, с опаской покосившись на пережаренный пятачок, поникшие поросячьи уши и страдальчески приоткрытый рот.

Наконец явился Зверев в компании Танеева – со свёртками засахаренных грушевых долек и орехов в золотистой фольге, с охапкой леденцовых петушков и коробкой пряников в белой глазури.

– Здравствуйте, Сергей Иванович! – встали ребята.

– И я желаю вам здравствовать, мои дорогие. Вообще, странно, что это слово произносят во время приветствия. Гораздо мудрее было бы использовать его при прощании. А мы вместо пожелания здоровья – какое-то «до свидания»… Почему, собственно, «до сви-Дания», а не «до сви-Нью-Фаундленд»? – весело поинтересовался Танеев, выкладывая гостинцы на стол. Лёлька тут же схватил пряник, а Зверев улыбнулся.

– Да вы шутник, Сергей Иванович!

– А что? Пожалуй, я приму решение учредить консерваторскую премию за лучший каламбур! А, Николай Сергеевич, каково?

– Тогда я! Я п-первый! Хоть и рискую! – заявил Лёля.

– Зачем же ковать рис, дорогой мой Леонид? – захихикал Танеев. – Рис лучше сварить и съесть!

– Слушать свой в‐врутренний голос! Намазывать хлеб мазлом! Дети из бедных себей! И… Всемирный потом!

Танеев и Зверев расхохотались.

– Ну, Леонид… Превосходные каламбуры! Вот тебе десять копеек! Премия только объявлена – и уже у нас первый призёр!

Раздался стук в дверь, и вошёл Петр Ильич – с ниткой лощёных, нарядных баранок, комично надетой на шею, как бусы на ёлку. С ним зачем-то притащился Скрябин – как всегда галантный и сдержанный. Чего он пришёл? Уроков у Зверева всё равно уже сегодня не будет! Почему вообще его так часто отпускают из кадетского корпуса? Заняться там, что ли, нечем?

– Вот и Пётр Ильич! Что ж, теперь можно и за стол! – обрадовался Танеев.

– Ну уж нет! – замахал руками Зверев. – Для начала покажу вам, Сергей Иванович, рождественский подарок, который я заранее припас. Вот и Пётр Ильич подошёл с Сашей, их-то я