Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

хотела есть, я с трудом заставила ее проглотить несколько ложек бульона. И знаете, что она сказала? «Соня, – сказала она, – Бог меня наказал за то, что я не уберегла Осю». Представляете, Вадим? Роза погрузилась в прошлое и не хочет… – Тут голос у дамы дрогнул: – Не хочет жить…

Рая была занята туалетом матери, крикнула, чтобы я подождал в кухне. Я сел на «свою» табуретку, закурил. Сосчитал все колонны, сохранившиеся в Парфеноне. Хорошо жилось древним грекам – строили храмы и стадионы, демократию придумали, шастали по афинским улицам в своих… как называлась их одежда, гиматии, что ли… И представился мне среди греков Михаил Лазаревич, с острым лицом, в очках, в расшитом гиматии, под ручку с их правителем… как его… ах да, с Периклом…

Рая вошла в кухню, села напротив, попросила папиросу. Я видел, она была расстроена. Курила быстрыми мелкими затяжками и все поправляла свои густые кудрявые волосы, лезущие на глаза. На ней был темно-синий костюм, она еще не переоделась в домашнее. Я спросил, почему она так поздно пришла с работы.

– У нас было партсобрание, – сказала она.

– Я и не знал, что ты партийная.

– Ну я же служила в политуправлении фронта. Ты ведь тоже, наверное…

– Я – нет.

– Странно. Я думала, что все офицеры-подводники… Ну ладно. – Рая потушила недокуренную папиросу в пепельнице и поднялась. – Давай ужинать. Хотя ты и беспартийный.

– Мы, беспартийные, тоже хотим кушать.

– И, главное, выпивать, – добавила Рая, видя, что я ставлю на стол бутылку.

– Райка, я завтра уезжаю. Как же без прощального глотка?

Она посмотрела на меня – будто впервые увидела.

– Уже завтра? Вечно ты торопишься плавать под водой.

– Ну да. Под водой спокойнее, чем у вас на суше.

Рая разогрела печенку с гречкой. Мы выпили и принялись за еду.

– У нас на собрании, – сказала Рая, – с докладом выступил деятель из роно. Ушастый такой, с глазами навыкате. Надо повысить успеваемость, улучшить воспитание патриотизма, и чтоб никакого преклонения перед Западом, – ну, как обычно. А главное, объявил он, – это бдительность. Америка теперь использует против нас еврейскую агентуру. Вот, говорит, пришлось упразднить еврейский антифашистский комитет. Ты слышал об этом?

– Нет. А в чем он провинился?

– Не знаю. Докладчик сказал только, будто они хотели Еврейскую автономную область перетащить в Крым.

– Черт-те что! – удивился я. – Евреи хотят в Крым, а ленинградцы – отобрать у Москвы столицу. Налить тебе еще?

– Немножко. Хватит, хватит. Мне что-то не верится, Дима, это – про Крым.

– Мне тоже, – сказал я. – И про Крым, и про перенос столицы – похоже на вранье. Непонятно только, кому и зачем это вранье нужно.

Слышался шорох дождя за окном. Планета медленно поворачивалась вокруг оси и, что интересно, одновременно летела строго по своей орбите. В космосе был о-очень давно заведенный порядок, чего не скажешь о планете, на которой мы живем.

С каким-то иногородним звоном ворвался телефон. Рая взяла трубку.

– Добрый вечер, Маш, – сказала она и, отвечая на вопрос, заговорила о самочувствии матери.

Я налил себе еще стопку и выпил, чтобы заглушить вспыхнувшее желание схватить трубку… хотя бы голос услышать…

– Да, конечно, и перемена погоды влияет, – продолжала Рая разговор. – Ну да, что поделаешь… А как ты? Как Валя? – С минуту она слушала, а потом: – А у меня Вадим сидит, зашел попрощаться… Да… Ладно… Ну, целую. – Рая протянула мне трубку. – Маша хочет с тобой поговорить.

И вот – слышу высокий звенящий голос:

– Здравствуй, Вадя!

(О как давно меня так не называли…)

– Хотела сказать, – слышу я, – что очень тебе сочувствую.

– Спасибо.

– Надеюсь, отец выдержит. Вадя, как ты? Как здоровье?

– Нормально.

– На службе у тебя все в порядке?

– На Балтике всегда порядок.

– Да? – В ее голосе послышалась улыбка. – Помню твое любимое выражение. Что? – В трубке возникли шорохи. – Вадя, будь здоров, обнимаю! Погоди, Валя хочет что-то сказать.

Я не сразу узнал голос моего заклятого друга – каким-то хриплым он стал.

– Дим, привет. Прими и мое сочувствие.

– Спасибо, – сказал я. – Как тебе плавается, капитан?

– Плавается хорошо. Как всем каботажникам. Дима, вот что хочу… Ты Савкина Владлена помнишь?

– Конечно. Он был с тобой в финском плену. А его отец, бывший инженер-полковник, тоже, как мой отец…

– Откуда ты знаешь?

– Ну, прошлой зимой Маша сказала Рае, а Рая – мне. Он тоже получил десятку?

– Он умер в «Крестах».

– Ох ты!.. – Я присвистнул. – Что случилось?

– Остановка сердца. Так, буквально, сказали Владлену. Суд, я думаю, оправдал бы его. Он ведь был крупный строитель, восстанавливал город, жил работой. Только работой. А до суда не дожил.

– Не понимаю… Невозможно понять… Валя, передай Владлену мое…

– Так вот, о Владлене. Он в прошлом году окончил институт, получил назначение на «Электросилу». Но проработал недолго. Осенью арестовали отца, и Влада уволили. Ты слышишь?

– Я весь внимание.

– А то какие-то трески… Ну короче. Влад протестовал. Писал заявления в Смольный, в Москву. Он инвалид, битый-перебитый, всего навидался, ничего не боится. А когда вызвали и сообщили о смерти отца, мешок с его вещами велели забрать, Влад вспыхнул. Потребовал, чтобы отдали тело отца. Отказали, у них не положено отдавать. Не знаю, что Влад там выкинул. Может, чернильницей запустил в кого-то. Он, если вспыхнет…

Травников закашлялся, а трубка будто вторила кашлю тресками, разрядами. Потом возникла пауза.

– Валя! – крикнул я. – Алло, Валя!

– Здесь я, – сдавленным голосом ответил он. – Я воду пил.

– Так что с Владленом?

– Арестовали его.

– Япона мать! – только и мог я сказать.

Вот уже и старлей Герман Китаев, наш минер, получил квартиру, вернее, комнату в военном городке. А я все еще жил в своей каюте на «Смольном». Ну да, Китаев женатый, ему полагалась казенная жилплощадь. А я-то холостой. Хотя и старше Китаева по званию и по должности. Я – помощник командира подлодки, уже третий год. И знаете, вряд ли продвинусь по службе, стать командиром лодки мне не светит.

Нет, никто на бригаде не тычет в меня пальцем – дескать, вот идет сын репрессированного писателя. Знаю, что в политотделе были разговоры обо мне: имею ли я право служить в ударном соединении? Кто-то считал, что не имею. (Не знаю, кто именно, – да и не пытался узнать.) Но вот что небезынтересно: книгу моего отца о походе на «Ленинце» не изъяли из клубной библиотеки, она как была, так и осталась популярной. Старослужащие офицеры помнили отца – никто и не считал его «врагом народа». Знал я (от Мещерского), что Кожухов, командир дивизиона, в политотделе отстоял мое право продолжать службу на подплаве.

Я и продолжал.

Где-то что-то горело, дымом заволокло весь двор. Но вот сквозь дым проявилась фигура Артемия Ивановича, директора нашего. Он, с вытаращенными глазами, крикнул:

– Сюшьте, что