Даурия - Константин Федорович Седых

Сбежавшийся народ дружно поддержал Каргина. Казаки стеной окружили Чепаловых, Платона с Архипом, и, размахивая кулаками, все враз кричали:

– Уходите, сволочи, из ограды!

– С бабами воевать вздумали!

– Не заваривайте каши! Правильно говорит Елисей – еще неизвестно, кто над кем будет командовать.

Озираясь затравленным волком, запаленно дыша, стоял Чепалов в толпе. Он видел, что казаки в любую минуту готовы кинуться в драку, что Платон, на кого он надеялся больше всех, уходил без оглядки. И тогда он затрясся, заплакал от бессильной ярости и пошел прочь из ограды. Архип и сыновья трусливо поспешили за ним.

Когда Сергей Ильич вернулся домой, Дашутка уже собралась и ушла к своим. В первый вечер мать вволю напричиталась над ней, утешала, как могла. Назавтра, разбудив Дашутку чуть свет, заставила ее прибраться по дому, а сама поехала с отцом в поле косить гречиху. Дашутка истопила печь, поставила варить обед, наносила воды. Потом пошла в огород рвать коноплю. Но весь неяркий осенний день не покидало ее ощущение заново переживаемой молодости. От этого спорилась работа в руках.

Прошло всего полмесяца, и почувствовала она себя так, словно и не уходила никуда из отцовского дома. Чтобы меньше судачили о ней люди, продолжала носить она черный платок на голове, хотя меньше всего думала об Алешке. Где-то в тайниках сердца затеплилась надежда, что судьба снова сведет ее с Романом.

Но недолго пришлось ей тешить себя этой надеждой. Во второй половине сентября к Епифану заехал ночевать сослуживец его из станицы Олочинской. Возвращался он из города Нерчинска, куда отвозил жену начальника станичной таможни. От этого случайного гостя и узнала Дашутка страшную новость. Накрывая в горнице на стол, услыхала она, как гость говорил отцу:

– А знаете, под Куэнгой всех ваших посёльщиков побили.

– Каких посёльщиков?

– Да тех, что отступали с красными на Амур. Я ведь тогда был в тех местах и все своими глазами видел. Красногвардейцев взяли в плен нерчинские казаки. Сто тридцать человек забрали, а отпустили из них только двадцать три. Остальных своим судом осудили и в ту же ночь расстреляли. Я сам видел, как вели расстреливать ваших мунгаловцев: Тимофея Косых, Федота Муратова и еще троих.

– Кто же это могли быть?

– Говорили будто бы, что у одного из них дядя крупной шишкой был у большевиков.

– Ну, тогда это был Роман Улыбин, – сказал Епифан.

Дашутка выбежала из горницы, крикнула матери:

– Ой, беда-то какая!.. – и замертво упала к ее ногам. Полтора месяца пролежала она после этого в постели. Лечил ее доктор, которому заплатил Епифан пять золотников золота. Когда поднялась с постели, качалась от ветерка, и ни кровинки не было в ее смуглом лице. Отец и мать заботливо ухаживали за ней, но медленно возвращались к Дашутке силы. Ходила она сгорбившись, ко всему безучастная, всячески сторонилась людей. А глубокой осенью, когда погнал Епифан свой скот зимовать на заимку, попросилась она туда вместе с отцом.

23

Три с половиной месяца пожил Роман в лесной коммуне. Скучать было некогда. Всем коммунарам хватало работы. Осенью рубили они лес, строили землянки, косили на редких полянках сено. Роман учил Федота и учился сам по книгам, которыми снабжал его Бородищев. Когда покончили с устройством землянок, принялись сушить и солить грибы, собирать ягоды, стали ходить на охоту. Оружия и боеприпасов было у них мало, поэтому на охоту посылали только хороших стрелков. Роман стрелял метко, и ему чаще других давали одну из имеющихся в коммуне винтовок. Почти каждый день уходил он в окрестную тайгу и пропадал там с утра до вечера. За это время он убил четырех коз и одну рысь.

По первому осеннему снегу приехал в лесную коммуну представитель подпольного областного комитета РКП(б), бывший политкаторжанин Григорий Рогов, известный Роману Улыбину под именем дяди Гриши.

Теперь у него была окладистая, чуть тронутая сединой борода, загорелое и посвежевшее лицо. Постоянные опасности и тревоги сделали его каким-то внутренне собранным, живущим с полным напряжением воли и сил. У него окрепла и изменилась походка, он меньше сутулился, стал более сдержанным, ко всему приглядывался внимательными, изучающими глазами.

Черная шуба-борчатка, шапка из лисьих лап и новые аккуратные бурки на ногах делали его похожим на преуспевающего торговца или состоятельного казака-скотовода. По документам он значился верхнеудинским купцом Кандауровым, разъезжающим по своим торговым делам.

Роман увидел его в штабной землянке коммуны, куда по обыкновению завернул, возвращаясь с удачной утренней охоты. Рогов стоял у стола напротив узкого, похожего на бойницу окна, и разговаривал с Бородищевым. Косой и дымный луч солнца падал из окна на расшитую красными и синими шнурками грудь его борчатки. Роман узнал его с первого взгляда.

– Здравствуй, дядя Гриша! – громко и весело окликнул его Роман от порога землянки.

Старый подпольщик вздрогнул и круто обернулся на голос. Статный, в ловко подогнанной коричневой стеганке, в папахе набекрень стоял перед ним молодой смеющийся казачина. У него были тугие и круглые, нарумяненные морозом щеки, едва пробивающиеся усики, живые и доброжелательные глаза. Показывая в улыбке влажно блестевшие ровные зубы, он спросил:

– Не узнаешь, что ли, Григорий Александрович?

– Вижу, что знакомый, а узнать не могу, – вглядываясь в него, сказал с обидным безразличием дядя Гриша.

Роман смутился и поспешил объяснить:

– А ведь я вас хорошо знаю. Вы к нам в гости заезжали, когда с каторги через Мунгаловский ехали.

– Вон ты значит кто! – обрадовался дядя Гриша. – Ну и напугал же ты меня, пугачевская родова. Давай ради такого случая расцелуемся. Рад я за тебя, Роман, крепко рад. Хоть и заставил ты меня сейчас попотеть, да зато и осчастливил.

Радостно улыбаясь, Роман сказал:

– Не знал я, дядя Гриша, что ты в Забайкалье. Думал, где-нибудь за Уралом, в Советской России. – Побывал я за Уралом. Даже в Питер на недельку заглядывал, с товарищем Лениным повстречаться успел.

– Неужто самого Ленина видел?

– Видел, Роман, видел. Получил от него такую зарядку – на годы хватит.

– А как же ты нас разыскал в такой дыре?

– Ну, положим, это не дыра, а горное гнездо, – усмехнулся дядя Гриша, – а нашел я его потому, что давненько знал о его существовании.

– Знал? До откуда же ты мог знать?

– Спроси у Варлама, он тебе скажет откуда.

– Нет, уж ты сам расскажи, – отозвался Бородищев. – Парень он у нас хотя и беспартийный, но испытанный. Пусть послушает да на