Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Он даже не знал о моем существовании.

– С кем-то вроде тебя. С одержимым Третьей мировой, с головой, полной американских бомбардировщиков и Лунхуа…

– Об этом я с ним никогда не говорил.

– Тебе и не пришлось говорить. Тебе отчаянно нужно было насилие. Оно всему придавало смысл, но понадобилось телевидение, чтобы наполнить им воздух, чтобы снова и снова играть с ужасом и болью! Дика это по-настоящему возбуждало. Он и Мириам тебе отдал, лишь бы удержать.

– Не слишком ли ты жестока? Он и без меня пробился бы на телевидение.

– Вьетнам, убийство Кеннеди, Конго, эти жуткие зачистки… словно для тебя придуманы.

– Пегги, я у тебя получаюсь прямо-таки военным преступником.

– Мириам говорила, что ты такой и есть. А ведь ты своих детей любишь… – Пегги прижала ладонь к зеркалу, оперлась на надежное стекло. – Перед отходом «Арравы» ты водил меня в Шанхае в кино, на фильм про американские авианосцы.

– «Воительница». Подборка кинохроник.

– Я думала, как бы ты не зарвался в темноте, но зря беспокоилась. Мыслями ты был там, размазан по экрану. Я так удивилась, только на тебя и смотрела.

– В Шанхае тогда ничего другого не показывали. Да, я всегда увлекался самолетами.

– Ты мне сказал, что смотрел его десять раз!

– Фильм привезли американцы и раздавали бесплатные билеты. А мне делать было нечего.

– Делать нечего? Во всем Шанхае? Ты три года провел взаперти, и тебе нечего было делать, кроме как сидеть в темноте, глядя, как пилоты-самоубийцы разбиваются об американские корабли? – Пегги отвернулась от зеркала, готовая к поединку. – Скажи, ты знал, что у Дика есть копия этого фильма?

– Думаю, что есть.

– Знаешь, Мириам мне рассказывала, как вы его смотрели в Кембридже, у него в гараже.

– Раз или два. У Дика были летные права, а я летал в Канаде. К тому же это замечательный фильм. Те американские летчики были храбрецами. И японские…

– Конечно, были. Не храбрее, чем русские или британские летчики. Чего у американских больше, так это стиля и гламура.

– Как во всем американском. Что из этого?

– А то, что тебе всегда это и было нужно – стильное насилие. Тот ужасный день на железной дороге под Сикавей – ты к тому времени насмотрелся жестокостей.

– Как все мы. Таков был Шанхай.

– Но в тот раз ты оказался слишком близко. Отчасти это случилось с тобой самим. Все эти автомобильные катастрофы и порнофильмы, смерть Кеннеди – все для тебя способ превратить это в кино, в гламурное насилие. Тебе нужна американизированная смерть.

– Пегги… – В ее голосе была удивительная сила. Я покорно пошел за ней на кухню, куда она унесла поднос с выпивкой. – Замечу интереса ради, что институт Дика выдал оригинальные результаты. Порнографию я никогда не смотрел и в аварию попал раз в жизни. А у тебя по аварии каждый год.

– Знаю. Ты живешь в Шеппертоне и воспитываешь изумительных, счастливых детей. Каким образом – не понимаю!

Я прислонился к холодильнику, обвел взглядом кухоньку с изящными баночками для приправ и дорогими французскими кастрюльками – так не похожую на мою, где вся посуда вразнобой, а половина стаканов с заправок. Дом Пегги был будуаром, созданным, чтобы волновать и очаровывать мужчин. У нее было много романов, но ни один не оставил на ней следа. Пегги не хранила отпускных снимков, напоминавших бы о мужчинах, которые возили ее во Флоренцию и в Сан-Франциско, год делили с ней виллу в Венеции и в Лоте. На безупречном столе в ее кабинете не было ни одного сувенира от мужчины. Она не была замужем, словно боялась: вдруг родится дочь, дорастет до двенадцати лет и напомнит ей о годах разлуки с родителями.

Любопытно: единственный человек, который помогал ей держаться, ни разу не был допущен в постель, и именно его она постоянно корила и отчитывала, как привыкла отчитывать за проказы в детском бараке.

– А ты, Пегги?

– Я? – Она составила бокалы в посудомойку. – Ты и меня вербуешь в свою репертуарную группу?

– Я имел в виду преданного делу педиатра, который так и не обзавелся своими детьми.

– Я слишком затянула с этим делом. – Пегги вытерла руки и положила ладони мне на плечи. – К тому же у меня был ты. Думается, я неплохо за тобой присматривала.

– И присматриваешь до сих пор… ты поэтому стала педиатром?

– Господи, не смей так говорить! – Она не задумываясь хлопнула меня по губам, спохватилась и поморщилась, глядя на мой разбитый рот. – Ох, черт… у тебя кровь на зубах, Джим. Я не хотела тебя расстраивать, не намекала на Мириам…

Я поцеловал ее – впервые с тех пор, как мы вдвоем сидели в зале «Гран-театра» на Нанкин-роуд. Я чувствовал, что она языком ощущает кровь у меня во рту. Тело ее пахло теперь иначе, и седеющие волосы напомнили ее мать, какой та сошла с американского десантного судна после плавания из Циндао. Я обнял ее, отыскивая тонкий костяк девочки, которую помнил по Лунхуа. Мягкие плечи, прижавшиеся к моей груди, принадлежали другой женщине.

Потом я нащупал лопатки и крепкие ребра двенадцатилетней девчонки, которая уверенно подняла меня, когда я лежал больной. Я скользнул ладонями по ее талии, коснулся знакомого широкого полумесяца тазовых костей. Снова поцеловал и пробежался пальцем по застенчивому подбородку, который удлинился за годы войны и вечно был свернут набок, когда Пегги обдумывала очередной мой замысел: как раздобыть еду. Она улыбнулась мне в кухонное зеркало, извиняясь за разбитый рот. Я нежно приподнял ей верхнюю губу указательным пальцем; теплые воспоминания нахлынули на меня при виде ее стертых, но все таких же ровных зубов, помеченных теперь моей кровью.

– Кровь перестала идти. – Пегги выскользнула у меня из рук. – Джим, это не практика по строению скелета на первом курсе – пойдем лучше наверх.

Она задернула шторы, откинула покрывало на кровати и стала неторопливо раздеваться, развешивая одежду на креслах у гардероба. Я ждал застенчивости, но она с гордостью взглянула в зеркало на свое красивое тело. Все еще улыбаясь сама себе, встала передо мной – я возился с запонками – и потерла вмятинки от лифчика под грудями. Она втянула живот, скрывая выпуклое брюшко и дразня меня воспоминанием о совсем ином теле, державшемся некогда на этих костях.

Я, сев на кровать, положил руки ей на бедра и поцеловал веснушки на животе и спираль шрама, который обвивал ей поясницу и жемчужным изгибом тянулся к аппендиксу. Шрам остался после операции десять лет назад: резекция Андерсона-Хайнса, удаление почечной лоханки. Когда я забрал ее из Мидлсекской больницы, она, еще шатаясь,