Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Перед его носом собрали пышную широкую кровать с лоскутными валиками изголовья, установили дешевую тумбочку и красную пластмассовую лампу. На полу у кровати стояла на коленях голая женщина и бормотала себе под нос, переходя из одних усталых рук в другие. Яростный свет стер все оттенки ее кожи, и тело походило на латекс надувной куклы. Когда женщина, тряхнув длинными волосами, зло глянула на Перейру, я узнал стреловидный профиль Кармен. Пес дернулся, и Кармен хлопнула ладонью по полу, выкрикнув какое-то португальское ругательство. Перейра стал ее успокаивать, но женщина с нескрываемым отвращением уставилась на него, явно жалея, что неразумно связала карьеру с таким негодным продюсером.

Пес навострил уши. Кармен с наигранной скукой обвела взглядом стоящих у стены зрителей. Те сочувственно кивали, качали головами, осуждая некомпетентность тренера и недостаток мужественности у его пса.

Звукооператор протянул вперед микрофон, оператор поправил наушники. Свет усилился, выбелив лица зрителей. Кармен, подняв руку, досадливо смахнула с себя крошку и самокритично уставилась на свою черную тень.

* * *

Через три дня я стоял на ступенях конференц-центра, дожидаясь Дика Сазерленда, чтобы попрощаться перед отлетом в Лондон. Я потерял его, когда стали расходиться гости конференции, на которой он председательствовал. Решив, что уже не дождусь, пошел к такси, но тут Дик вышел из здания с сеньором Перейрой. Кинокритик многословно благодарил Дика за выступление и за несколько заученных им португальских слов.

В дверях за его спиной, в шелковом платье, подсвеченном экранами и научно-популярными фильмами, Кармен тренировала свой английский на одной из переводчиц-синхронисток. Когда Перейра распрощался с Диком, Кармен с улыбкой шагнула в объятия кинокритика. Они вместе сели в машину.

– Дик, увидимся в Шеппертоне. Кармен, кажется, счастлива… а мне казалось, она ненавидит Перейру.

– Ненавидела. Но похоже, ее карьера идет на лад – она, кажется, снимается в каком-то фильме с собакой. Перейра хотел показать мне отснятый материал. Среди прокатчиков он произвел фурор.

– «Лесси, вернись, я все прощу…»

– Так он называется? Постараюсь не смотреть.

– Это правильно, Дик.

Дик обратил взор на статую Христа на Корковадо. Он расправил плечи, не без гордости сравнивая себя с телерейтингами медийных персон первого плана. На пляже Копакабаны торговцы запускали воздушных змеев над головами футболистов, а на лотках были рассыпаны значки с лицами телезвезд и фестивальные пряжки. Между лимузинами у отеля пряталась нищенка из фавелы с увечным ребенком – подстерегала неосторожных киномагнатов. В прохладном коридоре конференц-центра крутились на экранах научные фильмы: крупные планы втяжного механизма носового шасси, носовые перегородки и регистраторы боли – великая порнография, дремлющая, пока ее не разбудит магия славы.

13

Станция скорой помощи

Психиатрические больницы похожи на тюрьмы, и часто их обременяют самыми неподходящими названиями. Въезжая в ворота больницы «Саммерфилд» – «летнего поля», – я поражался, кто же так окрестил это мрачное викторианское сооружение. Громадные стены из красного кирпича словно неотступная головная боль поднимались к облупленным карнизам, прорезанным отроду не мытыми окнами – как нарочно, чтобы предохранить пациентов от мрачной атмосферы этого глухого уголка Южного Лондона. Вялые газоны боролись за жизнь в тени хвойных деревьев, но за все время визита к Дэвиду Хантеру я не увидел на них ни одного из двух тысяч пациентов.

Оказалось, что в ворота может беспрепятственно въехать любой, да и бесконечные внутренние дорожки, вьющиеся вокруг больших зданий, создавали впечатление, что «Саммерфилд» открыт миру. На самом деле открытые ворота, как и мертвые газоны, и стоянка для машин посетителей, были отчасти декорацией. Главное здание больницы, цитадель сумасшедшего дома, было плотно закрыто изнутри. Из окон отделения, где находился Дэвид, через единственное прозрачное стекло, заменившее прежнее, матовое, я видел внутренние дворы, прилегающие к строго охранявшимся флигелям. Стены этих унылых каменных колодцев топорщились железными когтями: хронических больных иногда выпускали сюда, давая бросить безнадежный взгляд в тайну открытого неба. Почему-то прогулочные дворы были разной формы: одни треугольные, другие прямоугольные или в виде гномона, с маленькими нишами неизвестного назначения. Все вместе они складывались в головоломку, которую, должно быть, полагалось разрешить больному, чтобы добиться освобождения.

Два автомобиля занимали противоположные углы стоянки, нарушая правило, согласно которому водители должны парковаться бок о бок. Я заметил, что пациентов чаще всего навещали самые бедные из друзей и родственников. Им приходилось пешком проделывать долгий путь от проходной, после чего усталые посетители только и могли, что сидеть и слушать. На отделениях временных пациентов висели указатели: НАРЦИСС, РОЗМАРИН, ГИАЦИНТ. Я, нагруженный шахматной доской, фруктами, авиажурналами и газетами, направился к входу. И как всегда тщетно пытался подавить чувство, что прибыл с багажом, чтобы остаться в «Саммерфилде» надолго. Эти тяжеловесные здания производили куда более устрашающее впечатление, чем усталые психиатры, работавшие в них.

Пока дежурный искал в списках мое имя, я гремел шахматами и догадывался, что набор скоро полегчает. Старые шахматные наборы больницы лишились половины фигур. Дэвид хладнокровно объяснил, что обездоленные пациенты, покинутые родными и не имеющие ничего своего, хранят эти краденые сокровища как любимых кукол. Я обычно сидел с Дэвидом в комнате отдыха, а один из прирученных им стариков разглядывал собственную пешку на раскрытой доске. Этот человек – бывший счетовод в совете по управлению церковными активами, пытался задушить больную жену. Примерно через час созерцания фигуры старик решался сделать осторожный ход.

Когда я собирался уходить, Дэвид закрывал доску, но каждый раз оставлял в руке одну фигуру – обычно черного ферзя, которого отождествлял со мной. Отчасти это делалось, чтобы позлить меня, а отчасти, чтобы я не играл с другими. Разыскивая Дэвида, я услышал его мягкий голос из женского отделения: он галантно провожал одну из старух к туалету. Закрыв дверь уборной, он весело приветствовал меня.

– Надеюсь, она сообразит, что там делать, – сказал он озабоченно. – Обычно просто стоит, вспоминая дочь. Называет туалет своим шкафом воспоминаний.

По-прежнему доброжелательный и милый Дэвид обвел взглядом комнату отдыха, отыскивая новую тему для разговора. В кожаных креслах сидели больные в халатах, беседуя с присмиревшими родственниками. На диванчике рядом с нами лежала, подтянув колени к подбородку, молодая женщина, погруженная в глубокий аминазиновый сон. Ее открытые глаза закатились под лоб, как будто всматривались в содержимое черепа. У раздатчика пациенты выстроились в очередь за транквилизаторами.

– Вот-вот принесут чай. – Дэвид полистал журнал об авиации и взял меня за руку, показывая, что рад видеть. Его заключение вновь свело нас после отчуждения. – Хорошо, что ты пришел. Как ребята?

– Процветают, сдают экзамены. Генри собирает для тебя модель – самолет братьев Райт. Элис и Люси просились со мной.