Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова

родственниками, опять же нужно было привязывать к его нартам оленя в подарок. Это помимо того, что он собирал ясак не по справедливости: сколько хотел, столько и требовал. Излишки мехов князь Артанзеев забирал себе на пропой.

Однажды, проводив шумных гостей после всех поборов, Ланвошнэ отхлестала тынзяном старшего сына Унтон ики, напившегося с почетным гостем до беспамятства.

«Сердцу моему больно. Разрывается на части, что тынзян касается спины моего сыночка. Но иначе не могу поступить! – Еще раз хлестнула она своего любимца. – Помни и знай: у пьяного князя больше ста оленей теперь никогда не бывает. Все пропивает, как и ясак, что собирает со своего народа. Сегодня князь, как последний нищий, побирается в моем доме. Олени, выращенные мной, бегают на его пастбищах! Вместо того чтобы сдать пушнину царю, пропивает их. Русскому подданному царя жалуется, что ханты не сдают мех, что лес пустой. Мое сердце пусть лучше разорвется, чем я разрешу тебе, пьяному, раздарить моих оленей!»

С той поры Унтон ики, опасаясь своей всегда добрейшей матери, которая всего-то раз подняла на него руку, и то ради оленей, знал меру приема священной воды.

Бежит время, не остановишь…

Священный колокол

А по российской земле, как и земле рода Соръёхан ёх, уже шагали суровые двадцатые годы XX века. В январе 1920-го отряды Красной армии окружили Обдорск и заняли его. С их помощью был создан новый орган власти в крае – Обдорский волостной революционный комитет. К власти пришли большевики – рабочие, крестьяне. Вооруженные противостояния вспыхивали то выше по Оби, то в низовьях Обской тундры. Гражданская война вплотную подошла к угодьям Соръёхан ёх. Ко времени уже основательного присоединения сибирских территорий к Российскому государству ханты хоть и не желали, но беспрекословно платили ясак русскому государю. А тут оказалось, что царю не до мехов.

Война, о которой Кеваватими, невестка Ланвошнэ, пока ничего знала, вплотную коснулась ее семьи. Новое начальство – революционный комитет из села Кушеват – требовало у населения продовольственный план: мясо, рыбу, а еще веревки. Не князья требовали теперь у людей ясака для царя.

– Продуктами, что забирает революционный комитет, в Кушевате кормят бедняков, которые теперь сидят в конторах, – сама с собой разговаривала Кеваватими. Кунаватнэние, свою невестку, в качестве собеседницы не воспринимала: молода еще. – Зимой вон сколько обозов в Пулнгават вош отправили, сколько мяса из моих лабазов забрали! Муж мой днем и ночью караулит на морозе оленей, теперь этим мясом кормят бездельников. Мы же не можем небольшой кусочек мяса в котел опустить…

Кеваватими машинально сплетала жесткое крапивное волокно в веревки. Руки двигались, как и мысли: «Вновь прибывшие русские никого не жалеют: ни своих, русских, ни нас».

На огонек заглянула соседка: видимо, несладко одной молчаливо сидеть с крапивным волокном.

– Слышала, – заговорила она, устроившись недалеко от входа, – у купчихи Карповой, у самого Шахова бедняки лавки отняли! У Булатникова богатые амбары закрыли огромными замками! – возбужденно делилась соседка Ватушка.

– Вчера сын рассказывал: лошадей-то, лошадей, всех коров беднякам последним передали.

– Они-то хоть умеют коров доить? – вскрикнула Кеваватими. – Да они же всех коров погубят!

– Откуда ж мне знать! Все говорят, что их обижали купцы, работу не давали! Ни разу не видела, чтобы они работать хотели. Как ни приедем в Кушеват, только и знают монеты клянчить на водку. Все добро! Все добро, что нажили русские, все забрали! Хоть из дома не выгнали.

Кунаватнэние, сидевшая на другой половине чума с куделью, с ужасом слушала разговоры взрослых.

А потом стало еще хуже. Жителям Вулыкурта и Халащкурта каждый день приносили вести. Новой власти не понравился священный дом в Кушевате, заодно объявили войну и шаманам. В хантыйских гортах, в тундре, в чумах у оленеводов выискивали людей, посланных Великим Турамом помогать на земле человеку. Шаманов всегда было немного: они лечили людей, оберегали народ, помогали в трудную минуту. Были и другие шаманы, что посылали всяческое зло людям, вот только их никто не забирал. Они становились друзьями новой власти. Женщины лишь удивлялись.

– Ем са[54]! Свято это! Откуда в нашем народе столько шаманов? В нашем роду с древнейших времен только и помню… – шепотом произносили имя своего спасителя женщины.

Услышав о разгроме церкви в Мужах, священник местного храма Шахов со старостой и сторожем Зерновым спешно прятали ценные вещи.

– Ефим, – прикрикивал Шахов Зернову, – запрягай лошадь! Сейчас снимем малый колокол с позолотой! Езжай к большому болоту, в сторону Халащкурта, притопи его там, сверху мхом закрой!

Староста был очень взволнован, но старался ничего не забыть.

– Главное – ничего ценного не оставить большевикам. Зови еще людей: помогут опрокинуть колокол с телеги. Потом, когда все успокоится, привезем назад. Возьми в помощь сына Гришку своего. Он уже большой, все понимает. Главное, объясни ему, чтобы никому не говорил, ни-ко-му! Слышишь?!

– Бегу, – суетился всегда ответственный сторож Зернов. – Бегу!

– А вот большой колокол снять не сможем… – разочарованно сказал вокруг храма староста.

– В Мужах, говорят, красные хозяева нынешние колокол в реку выбросили – на глазах у всего народа, и никто слова не проронил.

У порога уже топтались совсем оробевшие прихожане, не зная, чем помочь.

– Не стойте, милые, помогите! Снимайте аккуратненько иконы. Да те окладники с позолотой: их сам Тобольский привозил. Каждую в лицо знает, в сундуки кладите. Осторожно! С серебром тоже. Подсвечники не трогайте, пусть их стоят… Мощи, мощи в сундуки! Зернов к вечеру приедет, он их приберет, на все руки он мастер. А вы святыни, святыни прибирайте, в сундуки складывайте. В подполья несите, там просторненько!

Кто-то наткнулся на сундук с облигациями: увидев большое количество денежных знаков, прихожане захлопнули его.

– И этот сундук тоже несите в подполья: пригодятся!

Староста в ужасе бегал по храму так, что его черная ряса обвивалась вокруг ног – вот-вот споткнется!

А с колокольни уже сняли все малые колокола: что в сундуки захоронили, что все еще валялись у входа в храм.

Сторож Зернов приехал только к ночи. Колокол был утоплен в болоте, а сыну он всю дорогу объяснял на хантыйском языке. Привык общаться с семьей на языке своей жены, а сын и вовсе мало понимал русский.

«Сыночек, черные дни настали. Придут большевики – может, церковь сожгут, разрушат. Может, еще какие черные дела будут вершить. Главное, ты запомни, где мы колокол спрятали. Когда-нибудь нас спросят об этом. И что бы ни случилось, молчи! Молчи, Гришка! Словно язык тебе оторвали. Даже если тебе ноги отрежут, руки отрежут, будут бить, молчи