Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

На том же, именуемом «Глеб Бокий», пароходе вернули в лагерь Осипа Троянского.

Он запропал, его пришлось разыскивать на материке, брать под стражу.

В честь поимки Троянского выстроили четырнадцатую роту – включая женское отделение запретниц, их тоже оказалось довольно много.

Заканчивался ноябрь.

Заключённые стояли друг напротив друга.

Мужская рота была построена в два ряда, женское отделение – в один ряд, и первые и вторые – по росту.

На стене Преображенского храма с недавних пор были нарисованы фабричные трубы, самолёт и красная звезда. Над всем этим вывесили лозунг: «Да здравствует свободный и радостный труд!»

Артём сначала разглядывал самолёт.

Думал: «Самолёт».

Потом увидел Галю.

Галя постриглась. Стояла без шапки.

«Через три года волосы отрастут и станут как прежде. Как и не было ничего», – подсказал кто-то Артёму.

Она кивнула ему.

Артём не ответил, а зачем. Просто сморгнул. Она всё равно с той стороны площади не поймёт, отвечал он ей или нет.

…Стояли долго – у Гали на голове накопилась снежная косынка, она не замечала.

Запретницы переговаривались и посмеивались в строю, но к Гале никто не обращался: похоже, к ней относились отчужденно и дурно.

На ней были резиновые сапоги, нелепые и грязные. Артём никогда не видел её в таких сапогах. При том что некоторые из запретниц были одеты хорошо, и даже в модные, на каблуках, сапожки, – объяснялось всё, впрочем, несложно: многие из них работали на конюшнях, ухаживая за чекистскими лошадьми, ну и за чекистами тоже.

Троянский стоял через четыре человека справа от Артёма. Только Артём был во втором ряду, а Троянский в первом. На его лице виднелись несколько ссадин: наверное, били по прибытии – в честь возвращения.

Троянский сутулился и странно, согнутыми в локтях, держал руки – будто они у него не разгибались. С такими руками Троянский был похож на птицу. Все птицы улетели, а этот прилетел.

Ко второму часу появился наконец Ногтев – похоже, пьяный, идущий грузно, как набитый мокрым песком, но твёрдо.

Лагерники ударно прокричали: «Здра!» Здесь в основном были опытные сидельцы, они больше не хотели стоять во дворе.

Поверка началась неожиданно: заключённым зачитали краткий отчёт о работе комиссии по ликвидации нарушений, допущенных администрацией лагеря.

Привлечены к дисциплинарной ответственности столько-то. Лишены должностей и переведены в рабочие роты столько-то. Столько-то приговорены к расстрелу.

Карантинная рота подобралась и насупилась. Цифры звучали жёстко и колко, как железные.

– Каждый день бы такие поверки, – негромко сказал кто-то впереди Артёма.

Артёму не понравилось, что такие слова звучат рядом с ним: могли подумать на него.

Следующим объявили приказ, что отменяют вольную одежду: всем лагерникам отныне полагается единая форма.

Ногтев, слушая, как зачитывают его приказ, медленно поворачивал голову, вглядывался в заключённых. Он был в фуражке, в плаще и сапогах. Всё отлично на нём сидело.

Третий приказ касался полного вывода за пределы монастыря всех прежних монастырских жителей, монахов и трудников. Обратным рейсом они переправляются на материк для полноценного участия в жизни и стройках Советской республики.

Четвёртый приказ гласил, что в связи с многочисленными нарушениями порядка и недостаточными рабочими показателями досрочно освобожденных в этом году не будет. К началу весенней навигации заключённые Соловецкого лагеря особого назначения должны показать достойные результаты. Все заслужившие поощрения, в том числе в виде амнистии, – будут поощрены и амнистированы.

На этих словах Ногтев чуть пошатнулся – и это движение как будто разбудило его. Подвигав челюстями, он неожиданно пошёл вдоль рядов.

Чекист, зачитывавший приказы, тут же замолчал.

– Дисциплина! – сказал Ногтев; голос его звучал мощно и плотно, как будто состоял из мяса, – таким голосом не важно было, что произносить, – любые слова начинали весить. – Дисциплина требует от нас!

Начлагеря дошёл до того места, где стоял Троянский, и остановился.

Поискал и нашёл кого требовалось.

– Заключённый Осип Троянский, – объявил Ногтев, – был направлен в бесконвойную, вольную командировку как учёный специалист. Ему требовалось провести необходимую научную работу и вернуться к празднику седьмого ноября. Дню революции. Осип Троянский предпринял попытку бежать. За ним была направлена специальная группа. Осип Троянский был задержан.

Ногтев каждым словом вбивал Троянского, как гвоздь в булыжник. Гвоздь гнулся.

Артём почувствовал, что у него болят передние зубы, как будто он держал в зубах что-то твёрдое.

– При отъезде заключённому Осипу Троянскому было объявлено, что в случае его неявки в указанный срок в роте будет расстрелян каждый десятый, – буднично произносил свои тяжеловесные слова Ногтев. – Администрация лагеря вынуждена держать своё слово.

Ногтев махнул сильной рукой в воздухе: действуйте. Рука была в перчатке.

Выбежали двое чекистов – один в суетливой нерешительности встал возле женского отделения, словно бы ему предложили выбрать себе жену, другой пошёл, отсчитывая заледеневших в ожидании людей, вдоль мужского.

Первый чекист через несколько секунд ткнул в десятую бабу и тут же отвернулся от неё, прошёл дальше. Та вскрикнула так, словно ей задрали подол – а под подолом висел на пуповине её спрятанный младенец.

Чекист, шедший вдоль мужской роты, сбился и приступил к счёту сначала.

Артём видел, как те, на которых пали цифры «7», «8» и «9», – оттаивали, а осознавший свой номер стал бел до такой степени, что снег на его щеке был неразличим.

Первый чекист дошёл до конца женского ряда и ткнул пальцем в Галю, стоявшую предпоследней.

«Какая она маленькая…» – подумал Артём отстранённо.

«Всё потому, что без каблуков», – понял он.

«А была бы в каблуках – по-другому сосчитали бы», – всё быстрее думал Артём.

Сердце его погнало пристывшую кровь.

Каждый, стоявший рядом с ним, суматошно пересчитывал находящихся справа: это было несложно, но все путались и считали заново, бегая глазами: зрачки прыгали с места на место.

Галя стояла перед своим строем, растерянная, как ребёнок. Вторая обречённая женщина негромко выла.

Из мужского строя вырвали одного – как зуб.

Стоявшие немногим дальше будто становились легче – их душа обретала вес шёлка, пуха.

Но вокруг Артёма всех прибило, как будто дух их заранее набряк, пропитался кровью, подвис, как куль с камнями.

Чекист опять сбился: он никак не мог понять, считать ли ему Троянского или нет. А комвзводов? А командиров отделений? Оглянулся на Ногтева, но не решился спросить – начлагеря смотрел куда-то вниз, в булыжник под ногой, чуть покачиваясь массивным телом. Сапоги его тяжело, как хищные, живые, хмурились в местах сгиба.

Чекист стал считать всех подряд.

Артём ещё раз измерил свою судьбу глазами: он выходил восемнадцатым. Двадцатый, его старый знакомый Захар, стоял рядом с ним и всё, с очередной попытки счёта, уже понял.

– Это я, – выдыхал он предпоследним своим горячим дыханием в снег у лица, – это мне, Боже ты мой. Да что же такое. Это ведь я.

Артём поднял глаза и посмотрел на Галю.

Галя