Полонное солнце - Елена Дукальская

же в его глазах зверем кажусь. Но только не горазд он подумать, что зверство зверству рознь. У парня вещь эта – память о родичах. Об отце да о матери покойных. Что ж я грех на душу возьму, карать его стану, за то, что он наследие их чтит? Да и верно ты сказал, жаль его. Глупый он ещё да зелёный. И один в целом свете остался. Ни помощи, ни ласки, ни добра. Палку перегнешь, озлобится и, либо погибнет, либо к лихим людям попадет, а уж там приласкают.

– Он, видать, из того же теста, что и ты, сотворен. – Горан улыбнулся, глядя на Веслава. – Я тебя как увидел впервые, так сразу и подумал, что отпущу. Наперекор отцу тогда пошел. Все одно по-своему сделал. В тебе столько гордости было, отец бы тебя сломал. Он гордых не любил. Он покорных уважал. А как в полоне ломают, сам знаешь. Ты бы не выжил у нас. Так жаль мне тебя стало, что я в одночасье тогда и решился, когда ты сбежал. Когда в степи тебя отыскал, ни в чем уже сомнений не имел! Мне ж отец приказал, поймать тебя, да самому над тобой суд и учинить, потому, как не доглядел-то я за тобой. Вроде, как и мне наказание, и тебе.

Горан грустно улыбнулся, вспоминая те давние события. Веслав кивнул, понимая, о чем он говорит. Оба замолчали на время. Потом Веслав разжал ладонь и показал другу крестик, что так и сжимал в кулаке все это время.

– Видал я его уж мельком. – Горан усмехнулся. – И, когда парня покупал и после. Но мне даже в голову не пришло его забрать. Только Этул своею башкой дурной до такого додумался. Видать давно умыкнуть его пытался.

– Вот малек этот оберег свой и хранил. Все это время. Веревицу не додумался сменить только. Кабы не случившееся, потерять мог или вот так же сорвали бы и выбросили.

– Все-таки дивно это. – Горан поправил складки на своем причудливом одеянии и посмотрел, как раб тащит через двор факел, намереваясь зажечь еще светильники. Темнота сгущалась, становясь тяжелой, словно передавая таившиеся в душе друзей чувства.

– Чего тебе дивно, Горан?

– То, что вы у себя приняли веру византийскую, а не какую другую. Смелы вы? Или наивны? Не пойму. У вас с одной стороны ордынцы подползают, а с другой – орден тевтонский ногами топочет. Все одно, кто-нибудь из них вас под свои знамена поставит. Не выстоять вам при таком соседстве.

– Ты не каркай, друг мой. Не выстоять… Больно рано ты заместо нас крылья сложил, да камнем вниз ринулся. Сумеем, поди, с божьей помощью да с нашими умениями заслоном встать. Бывало уж такое ранее. Хотя, теперь, не скрою, трудно зело. Никогда еще так тяжко не было.

– И как же вы держаться думаете?

– Как-как? А вот так. Верою и правдою, как всегда бывало. А, коли сильна в нас вера, да правда на нашей стороне, то Бог отзовётся, и небесное воинство земному поможет. Как думаешь?

– Верно ты мыслишь, Веслав. Но только нынче у всякого своя правда. А ну, как она с вашей-то не совпадет, что делать станете? Покоритесь судьбе?

– Это судьба пусть нам покоряется, а мы покоряться не научены – гонор не дает.

Горан усмехнулся и похлопал друга по плечу. Он искренне уважал Веслава, считая его единственным и лучшим своим другом. Разницы в годах меж ними почти не было, но он чувствовал себя обязанным заботиться об этом человеке, хоть тот был почти на полголовы выше, шире в плечах и намного сильнее. Горан хорошо запомнил худого парня, каким был в ту пору Веслав, недоверчиво принявшего от него кинжал, деньги и воду. Дар сей, не чаянный им вовсе, определил его судьбу на все оставшиеся лета, сделав эти вещи его невольными помощниками, спасшими ему жизнь в пути. Горан не знал, как его бывший пленник добрался до родных мест. Веслав никогда не делился с ним этой историей, да он и сам не решался спросить. Но, когда через много лет вдруг встретил его на рынке, где тот торговал рабов-русичей, то узнал сразу. И Веслав его тоже узнал. Так все и началось.

– Храню я тот кинжал, что ты мне отдал тогда. Он по сию пору со мной, оберегом стал и защитой. Выручал меня не раз в трудную минуту, от бед спасал. Будто заговоренный он. Не на смерть, а на спасение.

И тут Веслав неожиданно замер, словно вспомнив что-то. Вздрогнул и резко повернулся в Горану:

– Кинжал!_

– Что?!

– Подле постели оставил!

Горан непонимающе поглядел на него.

– Я пояс скинул, а кинжал в ножнах остался! – Веслав пошел в сторону своих дверей. – Мальчишка в комнатах один. Ежели увидит, неизвестно, что удумает.

Горан шагнул было следом, но услышал:

– Не ходи, а то напугаем, учудит чего. Я сам! Может, все еще обойдется.

Но не обошлось.

*

Когда скрипнула дверь, Юн вскинул голову, но это оказался слуга, что убирался в комнатах. Посмотрел время, будто собираясь что-то спросить, но не решился и тихонько вышел, притворив дверь за собой.

Его появление вывело Юна из горестного оцепенения, в каком тот пребывал все это время, заставив медленно подняться на ноги. Боль, что разом возникла в душе, рвала ее на части без жалости. Никто никогда не думал забирать у него крест. Ни господин Линь, ни его сын, ни господин Горан. Додумался до этого лишь Этул, да и то, скорее всего, из мести да озлобления. А закончил дело новый хозяин. Крестик – единственное напоминание о доме, который у Юна был когда-то, о котором он продолжал думать с теплотой, как о чем-то спасительном, но совсем не помнил, а потому оберегал ото всех.

Новый хозяин и так-то человек суровый, а тут он еще и разгневался. Гнев его ищет выхода, потому он мигом из услужливой подсказки Этула понял, куда надо ударить, чтоб примерно покарать…

Что Юна ждет с ним? Одни мучения. Не будет ему жизни теперь, когда не стало его главной опоры в этом мире – учителя Линя. Китаец спас ему жизнь, вылечил, поделился умениями, по-отечески любил, не требуя ничего взамен, дал защиту на всю жизнь. А господин Веслав? Юна передернуло. Этул рассказывал про него, что он часто покупает рабов и увозит их куда-то в Северные земли, на Русь, где, как все говорят, большую часть года холод стоит и снег. И вроде ходят слухи, что все купленные Веславом