Сборщики ягод - Аманда Питерс

школе она следить за мной не могла, и в каждую свободную минутку я бежала в библиотеку и жадно впитывала информацию. Я читала и перечитывала энциклопедию до тех пор, пока не запомнила все про молекулы и хромосомы, клетки и гены. К тому времени, когда пришло время учить биологию в двенадцатом классе, я уже знала о право- и леворукости, цвете глаз, раздвоенных подбородках и приросших мочках ушей. Глаза у меня были карие, как у отца, и все трое были правшами, но у обоих моих родителей мочки ушей плотно прилегали к голове. В отличие от моих. Эти маленькие кожаные полуострова свободно болтались сами по себе и, несмотря на все мои доводы в пользу сережек, оставались непроколотыми.

– Тетя Джун? – Я сидела на корточках в отходящем от коридора чулане, где находился второй телефон, не желая, чтобы мать услышала, будучи уверена, что она видит все, что я делаю, и слышит все, что говорю, даже когда спит.

– Норма? Почему ты шепчешь? Что случилось?

Я услышала голос Элис, которая спрашивала, все ли в порядке.

– Все прекрасно. Просто хочу задать тебе вопрос и не хочу, чтобы у мамы опять разболелась голова.

В трубке стало тихо.

– Норма, Элис тоже тебя слышит.

– Пусть, я не против. – Так оно и было. – Дело в том, что у меня мочки ушей не приросшие.

На другом конце молчали, было слышно лишь дыхание двух женщин, которым я доверяла больше всех на свете.

– Хорошо, и ты специально позвонила, чтобы мне об этом сказать?

– Нет… то есть да. Вот послушай: это необычно, когда у двух людей с приросшими мочками рождается ребенок с не приросшими.

– Необычно, но разве невозможно? – она тоже понизила голос.

– Не невозможно, но маловероятно.

В соседней комнате кашлянул отец.

– Тогда я не понимаю, Норма. У меня мочки не приросшие. Может быть, ты в меня пошла?

Я слышала, что она закрыла микрофон рукой и говорит с Элис. Потом заговорила Элис.

– Почему ты думаешь об этом сейчас, Норма? – Ее голос был все такой же успокаивающий.

– Я не знаю. Наверное, просто интересно.

– Но почему ты говоришь об этом с нами, а не со своими родителями? Зачем нужно шептать? Может быть, им тоже будет это интересно и они смогут ответить на твой вопрос.

– Я не хочу, чтобы мать опять из-за меня заболела.

– Мы уже говорили на эту тему, Норма. У твоей матери голова болит не из-за тебя, помнишь? Ты должна ей больше доверять. Ты уже почти взрослая, и тебе пора начинать делиться с ней своими чувствами. Возможно, она будет благодарна, и вы станете еще ближе друг к другу. Если это тебе поможет, попробуй записать все в дневник перед разговором.

Мне не хватило духа сказать ей, что последние три года я передаривала тетради, которые она дарила мне, своей подруге Джанет и больше ничего не записывала. Старые дневники с цветочками на обложке стояли на полке у меня в комнате, обернутые в коричневую бумагу, – детская уловка, чтобы скрыть информацию от матери. Насколько я знала, к ним много лет никто не прикасался.

– Да, хорошо. Может, я так и сделаю. Не стоило звонить по пустякам. Извини, тетя Джун.

– Не извиняйся, что позвонила. Я всегда рада слышать твой голос, Тыковка. Удачи завтра в школе. Люблю тебя.

И она закончила разговор, а я осталась сидеть в темном чулане с трубкой в руке, и зимние куртки, висящие над моей головой, словно призраки, слушали пение длинного гудка.

Глава пятая

Джо

– Не знаю, зачем вы ищете ее в лесу. Там ее нет. – Мама сидела у костра, отбросив туфли с истончившимися от старости подошвами в сторону. В одной руке она держала картофелину, в другой нож, а пальцы ног погрузила в мягкую землю рядом с костром. – Только время тратите понапрасну. Она где-то там.

Мама подняла руку с ножом и сделала широкий жест, указывая на весь мир сразу.

За те годы, что прошли после исчезновения Рути, мама научилась по-своему принимать ситуацию. Она изо всех сил старалась не тосковать. По-настоящему радоваться у нее не получалось, как не получалось и полностью избавиться от гнева, сколько ни ходи в большую каменную церковь в городе, но с тоской она справлялась. Справлялась, смиряла ее и не давала прорываться наружу. Для этого ей нужно было верить, что Рути где-то живет, растет, ест мороженое, читает книги и не забывает свою маму. А мы не перечили. Но продолжали искать. Прочесывали леса, берега озера, изучали лица незнакомых девочек возраста Рути. Мы искали, но ничего не нашли.

– Джо, иди-ка сюда, сядь. – Она помахала мне картофелиной. Мы с Беном и Чарли только что вернулись, в очередной раз осмотрев полосу леса за ягодными полями, и я расчесывал свежие комариные укусы сзади на шее. Я подошел и сел рядом. Она потерла мне шею покрытыми картофельным крахмалом руками. Ее руки приятно холодили зудящую кожу. Я бы не сказал, что заменил маме Рути, но после ее исчезновения стал младшим ребенком. Быть младшим, последним – это ответственность. Ответственность, которой я не оправдал. Потому что, как и мама, верил, что Рути жива и ждет, когда мы ее наконец найдем. А пока не нашли, я был лучшей заменой Рути для мамы и потому сидел с ней рядом. Иногда провожал ее в церковь и изо всех сил стараться слушаться. А в тех редких случаях, когда тоска поднимала голову, держал ее за руку, пока она плакала.

Я не могу похвастаться мудростью. Пожалуй, вся моя жизнь вполне красноречиво свидетельствует о ее отсутствии. Однако кое-чему я все же успел научиться. Вот что я понял за годы, что прошли после пропажи Рути до моего отъезда из Мэна навсегда: трудно искать того, кого невозможно найти, а еще труднее заменить этого человека в сердце своей матери. Не хочу сказать, что не хотел тогда найти Рути – хотел, – но склонялся к мнению мамы. В тех лесах Рути не было, и, даже если я был неправ и ее маленькое тельце лежало где-то, ведомое лишь солнцу и луне, мне вовсе не хотелось найти ее такой – одни мертвые кости. Поэтому искать ее было трудно, но мы все-таки искали. Эти поиски как бы означали, что мы не забываем ее и по-прежнему любим. В тот год, до самого отъезда в середине августа, когда снова подступало