Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

После шумного и суетливого перехода на летние выпасы – джайляу, когда после зимней стужи и длинных холодный дней и ночей, после того как овцы и коровы принесли хороший приплод и успешно преодолели нелегкий путь в богатый травой летник, когда все цвело и радовало, рано утром Толеке проснулся с таким чувством, будто сегодня что-то должно произойти.

Видел он чудный сон – как будто шел со своими друзьями по степи и увидел впереди большое синее озеро. Почему-то его спутники в нерешительности остановились, а он смело спустился к воде, вошел в озеро и поплыл. И плывет он легко-легко. Вода чистая, прозрачная, приятная, все дно просматривается. Он без устали, свободно и умело гребет и оказывается на другом берегу. Выходит, поднимается на крутой пригорок и оглядывается – тот берег еле видим, и еле различимы силуэты так и не отважившихся на переход через озеро друзей. Но он идет дальше и видит перед собой синие горы, под ними большие табуны лошадей, отары овец и стада коров, и он знает, что все они принадлежат ему. Горы манят, зовут… но Толеке просыпается, уверенный, что и эти горы он преодолеет так же легко, как и это большое озеро.

С такими ощущениями он сидел за утренним чаем, обозревая удобную для летника местность. Аул в два десятка юрт располагался меж двух продолговатых холмов, которые плавно соединялись на тыльной стороне становища, защищая летник от северных ветров. Слева река, обросшая по берегам тальником и березами, – есть материал для летних временных построек и дрова. На речке в глубоких заводях и рыбка водится. А впереди – необъятная, богатая травой, широкая, уходящая за горизонт, благоухающая летними травами и ковылем степь. Два раза в день верхом на любимом жеребце объезжал Толеке свои стада, чтобы пастухи и табунщики видели, что хозяин все видит и всем ведает.

Щурясь от удовольствия, непрестанно дуя на пиалушку, Толеке пил чай, когда увидел вдалеке путника, идущего прямо к его юрте, которая стояла на возвышении, отдельно от других юрт. Когда тот приблизился, стало видно, как странно он одет – не как степняки. На голове черная чалма, худое тело облегает какое-то непонятное грубое шерстяное рубище, остроносая, видавшая виды кожаная обувь, за спиной небольшая котомка, в руках необычного вида посох. По усталой походке, по запыленной одежде было видно, что идет незнакомец издалека, что не одну ночь ночевал прямо в степи.

Вот путник подошел к сидящему на кошме за чаем хозяину юрты, остановился на приличествующем расстоянии, воздел глаза к небу, сложил ладони лодочкой и долго читал молитву. Затем прошептал:

– Аллах Акбар! – И обратился на ломаном языке, малопонятной смеси узбекских и казахских слов к Толеке: – Ассаляму алейкум, достопочтенный хозяин, мира и добра вашему становью! Дозволь мне отдохнуть в тени вашей юрты и испить водицы. Издалека иду, и неизвестно, сколько еще мне суждено пройти…

– Магялейкумассалям! Зачем же водицы, ополоснись с дороги и садись со мной, раздели мой завтрак, – ответил Толеке и кивком приказал работнице поднести воды и сполоснуть путнику руки.

Тот же не спеша, как будто ценя каждую каплю, сполоснул руки, лицо, прополоскал горло и надолго, блаженствуя, застыл. Потом, как будто придя в себя, поблагодарил девушку и, неторопливо скрестив ноги, сел напротив хозяина. Хоть и было видно, что он голоден, но ел совсем мало и так же не спеша, с достоинством. Хозяин же не торопил гостя, и, только когда тот допил первую пиалушку чая и, прикрыв глаза, откинул назад голову, Толеке задал свой вопрос:

– Откуда путь держишь, уважаемый, кем будешь и куда идешь?

Тот не торопился с ответом. Внимательно посмотрел на хозяина, на окружающий аул, людей, издалека с любопытством поглядывающих на неожиданного гостя. Потом сказал:

– Дервиш я, слышал ли ты, достопочтимый хозяин, про нас?

Увидев, что тот не понял его, пояснил:

– Посланники Аллаха мы, несем по земле в дальние уголки мира милостиво сотворенное им Его учение… Не везде сильно оно, не весь мусульманский мир укрепил свой дух Его посланиями. Вот ты, достопочтенный, как настоящий мусульманин, не отказал мне в пище, за это Аллах воздаст тебе сторицей, но дозволь спросить, а знаешь ли, читаешь ли молитвы, совершаешь ли ежедневно пятикратный намаз?

Видя, как хозяин смущенно потупил взгляд, продолжил:

– Вижу, что нет, и это очень прискорбно… И если, уважаемый, хочешь чуть-чуть прикоснуться и понять послания Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует), то я бы мог тебя многому научить, и ты бы посмотрел на этот мир совсем по-другому. А пока дозволь мне отдохнуть вон в той лачужке.

И увидев протестующие жесты хозяина, показывающего на юрту, сказал:

– Нет, нет, мы, служители Аллаха, отказались от всех благ жизни, для хорошего отдыха мне достаточны укрытие от солнца и дождя да какая-нибудь дерюга…

Когда, еще раз прочитав молитву и поблагодарив хозяев за пищу и приют, путник удалился, Толеке глубоко задумался. У дервиша ничего нет с собой, по-видимому, только все необходимое в дороге, но какая уверенность и сила в его глазах, в движениях, в тех многозначительных паузах в его речи! Откуда все это, ведь любой лихой человек на его пути может обидеть его, ограбить, убить, а он ведет себя так, как будто не я, а он хозяин этого летника?

Целый месяц жил дервиш в становье Толеке. Окружающие и особенно дети каждый день с удивлением застывали, наблюдая за странным поведением дервиша: сидя у своей лачуги – временной хозяйственной постройки, он медленно-медленно начинал раскачиваться из стороны в сторону, все убыстряя и убыстряя темп. При этом его глаза были закрыты, пальцы перебирали четки, и он шептал понятные только ему, многократно повторяющиеся напевные слова. Неугомонные дети смеялись, передразнивая дервиша, повторяли его движения. Взрослые на них шикали, но на всю эту суету вокруг, на смех и беготню детей дервиш не обращал никакого внимания, как будто в этом летнике он совсем один.

С каждым днем его казахская речь становилась лучше и понятнее. Он внимательно слушал разговоры окружающих и впитывал чужой язык. Позже он объяснил, что корни языков всех тюрков одинаковы, только внимательно слушай и запоминай. Владел он арабским и фарси и легко переходил от одного к другому. Но самыми главными были вечерние беседы за кумысом, за чаем с баурсаками. К вечерним беседам присоединялись и старцы, уважаемые главы семейств. Дервиш никогда не предавался чревоугодию, не ел лишнего и даже говорил, что человеку