Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

Вдруг старик, сам не зная чего, испугался. Круглая голова ворона и этот могучий клюв с запекшеюся на нем кровью представились ему какою-то страшною долбнею, чем-то отдельным от птицы, самодействующим... Это была в самом деле долбня с долотом и с глазами... Глазастая долбня глядела куда-то, не обращая на него внимания, и как бы думала о чем-то... И ему чудилось, как вот эта страшная голова с клювом выдалбливала человеческие глаза из-под черных бровей. А если это были глаза новгородцев, новгородские молодецкие брови?.. Ведь ему, ворону, все равно, чьи бы ни были те глаза и брови. А если он бродил по новгородской крови? Да не он один, а вон их сколько, этих вещих птиц, поналетело в Новгород...

— Ково клевал? Сказывай... а?

Старик оперся на перила и стал напряженно глядеть на полдень, где небо становилось все бледнее и бледнее. Ничего не видать! Только птица продолжала лететь от Ильменя, с той стороны, куда направились вчера новгородские рати.

Неужели была уже битва? И неужели это с кровавого поля летит птица?.. Так кто же одолел? В чьей крови так забродился ворон?

Старик перекрестился, взглянул на небо, на колокол, на ворона...

— Святая София! Заступи град твой... Не дай колокольца твово в обиду!

Торопливыми шагами он стал спускаться с колокольни, бормоча что-то и покачивая головой.

Заперев колокольню и сойдя с вечевого помоста, он пошел по направлению к Неревском концу. Попадавшиеся ему изредка на пути бабы, гнавшие коров или несшие ведра с водою из Волхова, кланялись старику приветливо, а иная приговаривала: «Путь-дороженька гладкая, Корнилушко батюшко, звонарик вечной»...

Старик вышел на Побережье, остановился, глянул вверх по Волхову и тоскливо покачал головой:

— Ах, воронок-воронок... и где он покровянился?..

Встречавшиеся ему на пути бабы замечали, что звонарь был какой-то чудной, все как бы с кем-то разговаривал, хотя с ним никого не было...

На Побережье он опять заметил старую кудесницу, которая шла берегом Волхова, видимо торопясь к своим каменоломням. Он вспомнил, что видывал ее когда-то, еще при жизни старого посадника Исаака Борецкого, у его жены Марфы... Зачем она тогда ходила к ней?..

— Темное дело... темное! Ах, ворон — ворон...

Между Разважею и Борковою улицами старик поравнялся с «чюдным» домом Борецких, перешел через улицу и сел на каменной ступеньке крыльца этого дома, чтоб передохнуть. Вечер был ясный, тихий, и окна дома были открыты. Из дому слышались голоса. Старик прислушался и явственно различил голос самой посадницы и даже слова, которые она говорила.

— Так рцы добре знаешь? — спрашивала кого-то Марфа.

— Добре, баба, — отвечал детский голосок, в котором звонарь тотчас же узнал голос Марфиного внучка.

— А каки слова на рцы знаешь? — снова последовал вопрос.

— Риза, баба.

— Риза. А еще, а?..

— Запамятовал, баба.

— То-то, дурачок, — запамятовал... Все купаешься с смердятами — все уроки и прокупал! Еще утонешь...

— Я, баба, не утону — я плаваю.

— Добро-ста!.. А каки еще слова на рцы?

— Риза... вода...

— Вода!.. Ах ты, тетеря!.. Розгою бы тебя за воду...— А рыба?..

— Ах, рыба! Рыба точно!.. А она, баба, в воде!

Марфа засмеялась. И старый звонарь, слушая эту речь, добродушно рассмеялся: «У-у, вострой малец!»...

— Ну, так рыба, да еще рог...

— Да, баба, рог.

— А какой стих на рцы?

— Стих я, баба, знаю:

Ризу вздень, рыбу яждь, рог не возноси,

Смиренных си блаженств у Бога испроси.

— Добре, похваляю... А что есть рог?

— Рог, баба, у коровы, и у барана рога, и у козла рога.

— Ах, дурачок, дурачок!.. Как же человек рог возносить будет?.. Ноли у тебя есть рога?

— Ниту, баба... у козла рога, у коровы...

— То-то... А у человека рог — сие есть гордыня: рог не возноси — сиречь не гордись... А еще на рцы каки словеса знаешь?

— Запамятовал, баба.

— А это что у тебя?

— Рубашечка, баба... Ах, вспомнил и стих:

Рубаха бела праздник есть младому,

Душевна белость не боится грому.

Старый звонарь, слушая это, только головой качал от умиления: «Уж и малец же! У... у, востер, постреленок!»

— Так... так... хорошо... Стих добре помнишь... «Рубаха бела — праздник есть младому» — точно...

— А у меня, баба, рубашечка аленька...

— Есть и беленька, и синенька, и желтенька... Ну а еще каки слова на рцы?

— Решето, баба...

— Ну, еще... а? Что ты ел утром ноне?

— Репу... Да — да, баба, редька, репа...

В решето потреб сбери — редьку, репу,

Сей в народ милость богату и слепу.

В правде походишь и без рукавицы,

Везде бо в любви устретят тя лицы...

— Хорошо, хорошо, дружок... Только не забывай.

— Не забуду, баба.

— А то отец не привезет московского пряника.

В это время старик закашлялся, и голова Марфыпосадницы показалась в окне. Рядом с нею выглядывал и маленький Исачко в красной рубашонке. Старик низко поклонился.

— А! это ты, Корнил... Здравствуй! — приветливо сказала Марфа.

— Здравия желаю, матушка, золотая моя.

— Что скажешь, Корнилушко?

— К твоей милости, посадница золотая.

— Войди в хоромы.

— А что Гавря, дедушка, воротился?

— Воротился, батюшко-посадич.

Челядницы отворили крыльцо, поклонились старику, уважаемому всем Новгородом, и ввели его в хоромы через светлые сени.

Он очутился в большой, знакомой ему палате, окнами на Волхов, и помолился на образа и на распятие, ярко блиставшие в богатой киоте.

— Паки здравия желаю, матушка-посадница.

— Присядь, Корнил. Прикажь, Исачко, наточить браги.

— Не до браги бы топерево, матушка, — медленно проговорил старик, все еще стоя у порога.

— Почто не до браги? Брага добрая — млеко старости.

— Так-ту, так матушка-посадница, да время топерево не такое.

— А что?

— Да вот ворон, матушка...

— А что ворон, дедушка?.. Ково нарицает?.. Бабу? — зачастил Исачко, воротившийся в палату.

— Что ты про ворона, Корнилушко, говоришь? — переспросила Марфа.

— Да с поля, матушка-посадница, воротился воронок мой, с ночи пропадал... А топерево воротился весь в крови...

— Что ты? Как?

— И клевало-то у ево все в крови по самыя, сказать бы, очи — по головку...

— Кто ево так зашиб, дидушка? — вмешался Исачко.

— Не зашибен он, батюшко-посадич, а покровянился по саму головку...

— Ну и что ж?.. — начала бледнеть Марфа.

— И ножки в крови, матушка, по самое черевцо...

Марфа становилась все бледнее и бледнее... Исачко смотрел и на нее, и на старика недоумевающими глазами.

— Не в падали, матушка, закровянился он. От