Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

всегда смотрела из своей одинокой комнаты в окно, увидела и сообразила позвонить 02. Ну а потом – немало прошло времени, пока на место ДТП приехали гаишники и вызвали «скорую помощь», – Галина была уже мертва. А водитель грузовика, тяжело раненный, отправлен в больницу, говорить не способен; неясно, то ли его занесло на повороте, то ли снег плотно залепил красный глаз светофора, и он как гнал грузовик, набитый картошкой в мешках, так и врезался…

На гражданской панихиде в Союзе журналистов много хороших слов было сказано о Галине Вартанян-Плещеевой.

– Чистый голос. Честное перо. Ни одного фальшивого звука…

Так говорила Ксения Морозова, журналистка, диссидентка, в разгар перестройки вернувшаяся из ссылки, из Якутии. Очень худая, по-мужски стриженная, в затемненных очках, она стояла по другую сторону гроба, опираясь на палку.

– Ты рано ушла, дорогая, – продолжала Морозова низким голосом. – Не в свою очередь. Не по тебе звонил колокол. Не завершила начатую крупную работу…

Цветами был полон гроб Галины. Ужасная рана на ее голове, на лбу, – промыта, накрыта седой прядью. Маленькая старая женщина лежала, приоткрыв рот в предсмертном крике. Вдруг вспомнилась моя мама, она глянула глазами-озерами издалека – мама, тихо растаявшая, не оставившая следа.

И такой безмерной тоской стеснило мне грудь…

Заныло сердце. Я вынул из кармана упаковку с валидолом, выдавил и сунул под язык таблетку. Поймал встревоженный взгляд Раи, стоявшей рядом. «Ничего, ничего, милая. Пройдет. Все ведь проходит». Рая быстро перекрестилась.

А Люся, в черном брючном костюме, стояла, держась обеими руками за край гроба и уставясь немигающим взглядом на лицо матери. Она как прилетела вчера из Лиссабона, так ни слова не вымолвила. С каменным лицом выслушала наш с Андреем рассказ. И теперь стояла будто окаменевшая. Рядом с ней крестилась и что-то шептала Лиза – молилась.

На Смоленском кладбище, на памятниках и крестах, лежал снег, еще не растаявший после метели.

Прозвучали и тут надгробные речи. Последним оратором был я.

– Ударам судьбы, – говорил я, – Галина противопоставила незаурядную стойкость… абсолютную порядочность… была превосходной женой и матерью… Прощайте, дорогая…

Я наклонился – поклонился ей – дотронулся губами до ее ледяного лба, прикрытого седой прядью.

И тут Люся, вскрикнув, упала на гроб. Она покрывала поцелуями лицо Галины, и плакала, и кричала: «Прости, прости!.. Не уберегла тебя… Прости, прости, прости!..»

В разбитой машине сумка Галины уцелела. В ней было и интервью Анисимова. Трижды моталась Галина к нему в Ульяновку с текстом интервью, и наконец старый обкомовец подписал его.

Подпись, стоившая ей жизни…

По договору с издательством Галине надлежало сдать рукопись книги 1 июня. Но далеко не все было у нее готово. И пришлось мне засесть за работу – редактировать статьи, заказывать комментарии к ним, связываться с историками, политологами. Гнул спину над «Эрикой», перепечатывая готовые материалы.

Я углублялся в подробности «ленинградского дела», но не могу сказать, что смысл его все более прояснялся. Скорее – запутывался. Не только меня, но и Галину обступали вопросы, не находившие ответа. Она написала статью под названием «Невозможно понять» – к сожалению, не успела ее закончить. Зачем Сталину понадобился суд с ужасающе фальшивыми обвинениями? Расстрел руководителей ленинградской обороны? В чем юридический смысл «антипартийной деятельности», требующей «высшей меры»?

– Вы ищете смысл, Вадим? – сказала Морозова. – Ну так далеко ходить не надо. Сталин готовил новую волну террора. Новый тридцать седьмой год. Для начала – малоизвестное «мингрельское дело». Потом – нашумевшее «ленинградское». Все шло по нарастающей. Громкое «дело врачей»…

– Да зачем ему понадобился новый террор? Ксения Ивановна, вспомните, какой был подъем в стране, радость какая…

– Еще бы не помнить! Народ-победитель. А что у него на уме? Всемирная отзывчивость? Хорошая жизнь? Разговорились до того, что надо распустить колхозы. Это для власти опасно. В чем главная задача власти в России? Да и в любом тоталитарном государстве? В устрашении. Ты, победитель, захотел увернуться от несвободы? От обязательной идеологии? Не выйдет! Заткнуть рот писателям! Напугать формалистов-композиторов! Прогнать генетиков! Кто там еще посмел вякнуть критическое слово? Молчать! Выходи строиться! – Морозова закурила папиросу и закончила свой монолог совсем уж на басовой ноте: – Свободный человек – ну, свободолюбивый – был Сталину ненавистен. Потому и держал население в страхе.

Глава тридцать шестая

Расстрельная волна на Балтике

К началу июня я не успел сдать рукопись. В издательстве вняли моей просьбе – отодвинули срок сдачи до 1 августа. «Но – ни на один день позже, – сказал редактор Никифоров. – Иначе книга перекочует в план девяносто шестого». Понятное дело, я торопился. Тем более что получил путевки в санаторий – как раз с 1 августа. Лето шло дождливое, погромыхивали грозы. Где-то я простыл, свалился с температурой – слабоват стал на старости лет: дунь на меня, я и хватаюсь за стенку – такая, значит, застенчивость.

Рая очень мне помогла: садилась за «Эрику», когда я выдыхался. Мы оба чувствовали себя неважно, глотали таблетки, Райка пила свое питье от мастопатии.

В общем – успели. Я сдал рукопись, и мы уехали в Калининград, а оттуда на электричке – в Светлогорск. Это курортный городок на морском берегу. В санатории тут очень неплохо. Мы устроились в светлой комнате с беленым потолком и вышли к морю. С края крутого обрыва море было видно широко.

Вы, наверное, заметили: я не сентиментален. Не склонен к восторженному изъявлению чувств. Ну что есть море? Вода и вода, даже если ее очень много. Когда синяя вода оторочена у берега белой пеной, это красиво. Но, во-первых, Балтика далеко не всегда синяя, чаще она, как писали в годы войны журналисты, бывала свинцового цвета. А во-вторых, она не просто море, а – разворот моей судьбы.

С детства мечтал о плаваниях, читал морские романы, определенно хотел стать моряком. С Оськой бегали в яхт-клуб, на шлюпке-шестерке пахали веслами Неву, несколько раз под парусами, наполненными ветром, выходили на яхте «звездного» класса в залив. Ну и разговоры, конечно, о плаваниях, которые непременно будут. В Северном Ледовитом океане, раздвигая льды, мы упрямо искали Землю Санникова. Наше судно вздымали к небесам десятибалльные штормы в Индийском океане – там, на Маврикии, на Реюньоне, мы искали клад, зарытый Сюркуфом, корсаром по прозвищу Гроза Морей…

Но жизнь действительная крайне редко, а точнее никогда, не совпадает с шелестом книжных страниц. Мы подросли как раз к войне. Оська погиб в ополчении в сорок первом, мы даже не знаем, где его могила. Ну а я стал штурманом на подводной лодке. Моя «щука» уцелела, форсируя противолодочные барьеры в Финском заливе. Ее прочный корпус выдержал удары глубинных бомб после каждой торпедной атаки. Не врывалось в рваные пробоины злое море. Не сгнил я в отсеке, доверху заполненном холодной придонной водой.

Какая там Земля Санникова!