Сага о русских аргонавтах. Цунами. Симода - Николай Павлович Задорнов

Путятин в молодые годы плавал в Средиземном и Черном морях. За храбрость в Наваринской битве, когда союзные флоты сражались за независимость и освобождение Греции от турецкого ига, молодой офицер получил русский орден Владимира и Коммодорский крест от греческого короля. С товарищем своим, лейтенантом Корниловым, теперь адмиралом, описал Дарданелльские проливы, а потом, командуя отрядом судов, уничтожал пиратов в Каспийском море, за что получил от персидского шаха орден Льва и Солнца.

После этого Путятин был послан в Англию.

Путятин впоследствии привез из Англии высокую белокурую англичанку, дочь английского военного моряка Ноулса.

Полюбив Евфимия, она полюбила его родину и его императора, казавшегося англичанам таким же великим и опасным, как Петр.

Как сегодня американцы приставали: «Так, может быть, еще не поздно и вы, адмирал, пошлете ваших людей в Шанхай и в Америку…»

«Нет. На Амур – пожалуйста!»

«Нет, это запрещено, как нейтральной стороне…»

«Какое преувеличенное понятие о нейтралитете! Так и нечего воду в ступе толочь!»

«Я бы охотно выручил вас и вашу храбрую команду».

«Что толку! Благодарю за сочувствие!»

Русские нам, мол, друзья, но и с англичанами нельзя не считаться.

– Дайте последний вечер спокойно посидеть, – полушутливо сказал Посьет, вызванный к адмиралу.

– Разве последний, Константин Николаевич? Вам эта Симода еще осточертеет, как начнут за нами приходить американские суда.

– Вы полагаете?

– Обязательно придут… Садитесь и пишите, Константин Николаевич…

Путятин стал диктовать письмо Кавадзи. Сообщал, что теперь, когда договор подписан, он обязуется строго соблюдать нейтралитет Японии. Если придут вражеские суда, то он с командой выйдет навстречу им в открытое море на баркасах и шлюпках и будет сражаться так, чтобы ни единое ядро и ни одна пуля не попали на японскую землю. Теперь между нами заключен договор, и мы свято соблюдаем нейтралитет Японии.

– Хорошо так?

– Да, это уместно.

Утром больше не надо прощаться. Можно мысленно уйти в себя, в сознании свершенного дела, суть которого еще неведома никому. Поручение исполнено совершенно. Но государь доволен будет…

Теперь дожить до весны, построить корабль, обучить японцев способам европейского судостроения и распроститься. Люди мои надежны и крепки. Путятин уверен, что они оставят о себе память здесь. Народ есть народ.

Сибирцева вызвали в большое помещение с алтарем. Путятин все еще сидел насупившись. Предложил садиться.

Жена Бимо живо подала горячий чайник и чашки. Она все время наблюдала, стараясь угодить великому послу.

Говорили, прихлебывая чай. Путятин не придирался, только спросил, послал ли Алексей Николаевич письма родителям. И дальше опять не мог говорить ни о чем. Все секретно.

– А вы никогда не бывали в китайских морях? – вдруг спросил адмирал.

– Нет, я не был, Евфимий Васильевич! Да и как бы я мог быть? Это мое первое кругосветное плавание. Из Южной Америки мы спешили, шли прямо к устью Амура.

– На юге Тихого океана, в китайских морях… – сказал Путятин и задумался. – Оранжевые паруса у китайских рыбаков утром, как веера… стоят в море. Погоды там летом ясные… Берега с небольшими возвышениями.

Они поговорили, и Путятин отпустил Алексея нехотя, словно недоговорил.

Глава тридцать первая

Почему Путятин уступил

Выходили из Симода ранним утром, пешком. Матросы и японские рабочие несли тяжести на плечах. Пятеро матросов с унтер-офицером оставлены, с разрешения губернатора, в храме Гёкусэнди, чтобы следить за морем и дать знак в Хэда в случае прибытия иностранного судна. На днях, в подмогу японцам, чтобы убрать пушки, прислано будет восемьдесят человек с офицерами из числа тех, что работают сейчас в Хэда. Тогда караул в Гёкусэнди будет сменен и во главе его останется офицер.

Тори Тацуноске и Мориама Эйноскэ сопровождали отряд. После заключения договора переводчики и мецке не спускают с адмирала глаз. Делают вид, что Путятин подвел их! Переводчиков-то! Будто бы!

Дошли до речки. По сгорбленному бамбуковому мостику грациозной формы пошли на другой городской берег.

– Впереди по пустырю до моря, как бревна на плотбище, разбросаны тяжелые черные орудия «Дианы». Когда-то эти пушки были главным козырем и гордостью предполагаемой экспедиции и посольства. Теперь они валяются на тине в камнях, как старый хлам. Все сделано без их помощи. Но пушки сильно заботят Путятина и офицеров. Как люди военные, они знают, что это главный предмет их забот, они были ответственны и будут, и беда, если до этих пушек доберутся враги.

«Но куда мне теперь эти орудия?» – полагал Путятин. Однако сохранить их непременно надо. Взято обещание с Исава-чина, что он уберет эти пушки в надежное место. Все это так. Вот видны кучки японских рабочих, собравшихся сюда чуть свет, чтобы перетаскивать орудия подальше от берега, чтобы с кораблей не было их видно. Японцы там кричат, видно, не зная, как приступиться к делу, с чего начать, неумело пытаются волочить тяжелые стволы.

Вчера несколько артелей японских рабочих пробовали перетаскивать орудия. Артельные старосты кричали, рабочие так и не могли ничего поделать, и шестьдесят орудий лежат как лежали, но лишь в еще большем беспорядке.

Адмирал пошел к ним большими шагами. Переводчики побежали следом. Путятин велел собрать десятников и вызвать чиновника, который заведовал работами. Когда все собрались, Путятин накинулся на них:

– Что это за безобразие! Почему такой крик у вас? Если вы так кричите, то у вас ничего не получится. Я пришлю своих матросов. Но я говорю вам это ради вас самих. У вас до тех пор ничего не будет делаться как следует, пока не научитесь работать молча и слушаться, соблюдать дисциплину и порядок! Крику много, а толку нет. Это безобразие! Где у вас порядок? Силы надрываются, – завизжал он, – я несу за вас ответственность перед своим и вашим правительством! Мне проще своих людей прислать…

Тацуноске пытался объяснить, что все испугались, и он тоже, и не может вспомнить нужных слов, и просит помочь Эйноскэ, но тот стоял как столб.

Путятин полагал, люди – не дураки, и так все поняли, не зря же он сердился.

– Что он так раскричался, как на своих? Ведь он не японский генерал! – сказал Пещуров про дядю.

– Нет, господа, он именно японский адмирал, – ответил Можайский, которому как в пейзажах, так и в ситуациях нравилось все экзотическое или оригинальное до парадокса.

Изругав чиновников и рабочих, Путятин утих. Все рабочие поклонились и поблагодарили.

Вошли в город. Матросы вели двух вьючных лошадей. Мрачный борт «Поухатана» вскоре скрылся за камнями мыса. Казалось, все глубже и глубже погружались теперь с каждым шагом в жизнь Японии.

Алексей думал, что для японцев работа тяжелая, они мяса и хлеба не едят.

– Сколько орудий будет у нас