Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

Юшке два кочика со всею снастью… А Юшка один кочик сразу потерял своим небреженьем… Вода подошла, он покинул судно… И его людей разъяли мы по судам…

Павлик на Гришку не оборачивался, записывал за Семейкой.

– А промысел здесь идет сетьми-пущальницами, потому что река каменная, крутая… Рыбы красной приходит много… В верхах замирает, обратно не плывет… А белой рыбы добываем совсем мало, потому что сетей добрых нет… Все равно государевых аманатов красною рыбой кормить не смеем, чтобы им, с того корму оцинжав, не помереть, а нам из-за того в опале от тебя, от государя, не оказаться…

– Жалеешь? – вздохнул Лоскут.

Дежнев не понял, обернулся вопросительно.

– Говорю, жалеешь аманатов? – повторил Гришка.

– А как иначе? – нахмурился Дежнев, будто о чем-то своем подумав. – Не будет аманатов, нам ясак не понесут.

Продолжил:

– А во прошлом году родимцы аманата Чекчоя совсем не приходили к ясашному зимовью, потому что корму вокруг не было и Мишку боялись…

Снова вздохнул:

– Милосердный государь, вели нам, холопам твоим, служить вместе, пока с Погычи-реки казна опять не пойдет в Якуцк…

Остановился. Хмуро, в упор, глянул на Кокоулина:

– Своих людей Двинянину больше не отдам. Хватит! Пусть ему Евсейка служит.

– А ты из пинежан, – усмехнулся Лоскут.

– Я-то? – удивился Дежнев.

– Ну да.

– Как узнал?

– А слова выговариваешь по-своему, – усмехнулся Лоскут. – Скажем, не «полотенце» говоришь, а «плат». Не «чесанка льняная», а «пасма». Так пинежане говорят.

– Ну, точно.

– А еще смотрю, – нехорошо усмехнулся Лоскут, – ты одно слово скажешь, а у Павлика на бумаге выскочит другое.

– Это как так? – удивился Дежнев. – Никак не может такого быть. Павлик у нас грамотный. Как говорю, так и кладет слова. А то путаница.

– Это правильно, что боишься путаницы. – Гришка через плечо Заварзы внимательно разглядывал разворот бумажного свитка.

– Ты грамотный, что ли? – не поверил Дежнев.

– Да так… Есть немножко…

Сказал без всякой усмешки, и Павлик почему-то сразу покрылся жестокой бледностью. Отвернул голову, будто интересно слушать ругающегося Ваську. Подставил бледное лицо влажному ветру.

– Да неужто грамотен? – не верил Дежнев. – Я вот не сподобился.

Павлик Заварза откинулся ослабевшей спиной на столб навеса, под которым сидел. Маленькое лицо стало уже даже не бледным, а каким-то серым, пепельным, и пошли по нему нехорошие пятна, будто цинготные знаки.

– Помнишь Степана с Собачьей?

– Это который Свешников?

– Ну да. Прозвали Носоруким. Искали старинного зверя, у которого рука на носу. А было время, учил меня.

– Грамоте?

Дежнев замер.

Гришка без замаха ткнул Павлика кулаком в лоб.

Кулак тяжелый. Ударившись затылком о мокрый столб, Павлик закатил глаза и сполз с лавки на мокрую землю. Дежнев, наклонясь, аккуратно снял с груди Павлика медную чернильницу, только потом спросил:

– За что дерешься?

– Он не челобитную пишет, он на тебя сочиняет новый извет, – покачал головой Лоскут. – Он все твои слова пишет неправильно.

Поднял свиток, развернул.

– На бумаге получается, что ты специально хвалишь Двинянина: он-де и хозяйствен, и властен, и навел на реке порядок. Тебе не удалось, а он навел. А еще пишет, что ты лично подтверждаешь: Двинянин первым ступил на коргу.

– Ты что говоришь такое?

– А то, что вижу!

– Да неужто? – Дежнев оторопело наклонился над свитком. – Плохо не знать грамоты. Вот литеры вижу, а слово не разберу.

Ахнул. Сильно ткнули сзади скамьей.

Падая, увлек за собой Гришку.

– Стой!

Куда там! Павлик Заварза резво, как заяц-ушкан, бросился по галечной косе к мысу. Там лагерь Двинянина, там защитят. Там весело, там чай пауркен. Там вольные люди интересные вещи рассказывают. Расплескивал лужи, оставленные морем, но морской зверь морж, весь в безобразных шрамах, как в серых молниях, перегородил дорогу. Каждый зуб на пуд. Вскрикнув от ужаса, прыгнул в малую лодочку, приткнутую к берегу. Толкнулся веслом.

– Павлик, куда?

Однако Заварза знал – куда.

Отчаянно греб. И течение помогло.

Скоро приткнулся к низкому борту кочика.

Казаки рывком втянули беглеца на борт, привязали лодочку, посовещались.

Потом Васька Марков что-то сказал, и казаки обидно заржали.

– Мне бы пищаль, – зло сплюнул Гришка. – Я бы отсюда шаркнул, не промахнулся.

– Ты что, – испугался Дежнев. – Свои люди, русские!

Ну да, свои, хмуро подумал Гришка. А кто отпустил одноглазого аманата? Не ты? Кто клялся самыми страшными клятвами, что аманат сам сшел? Вот где сейчас тот одноглазый? Того и гляди приведет дикующих, побьют топорами и копьями.

– Па-а-авлик! – сложив руки рупором, крикнул Дежнев.

На кочике быстро заговорили, потом заржали еще обиднее. А Васька Марков вызывающе махнул рукой, указывая, дескать, к тебе не пойдем, Семейка! Дескать, теперь к нам приходи в гости!

– Поберегитесь! Куда при ветре отдерном?

На крик никто не откликнулся. Дежнев обиженно развернул бумажный свиток:

– Жалко Павлика. Я ему верил. Он писцовые книги вел. Знает, кому какой подарок делали, какая шла прибыль. Все статки расписывал под мою диктовку.

Протянул:

– Эх, Па-а-авлик… Выходит, я говорю, а моя бумага на меня указывает?..

– Я тоже тебе говорил. Зря чинишься с Юшкой. Зачем дал ему кочики?

– А чтобы не злобить людей, Гришка. Разве непонятно? Одну службу служим. А еще и такое, – ухмыльнулся. – Двинянин больше, чем нарты поднимут, рыбьего зубу не возьмет. Значит, остальное нам достанется. Да и сила у Юшки. Сам знаешь, какая у него сила.

Пожаловался:

– Лается, это Бог с ним. Лишь бы не пролилась кровь. Пока я тих и смирен, Юшко не станет ссориться. Жду.

– Чего?

Дежнев усмехнулся:

– Жду, когда успокоятся люди. Никакой обман, Гришка, не бесконечен. Веревочка вьется, вьется, а потом срок приходит. Я по пальцам просчитал аккуратно, когда, где и в чем оговорился Двинянин.

– А он оговорился?

– Много раз, – загадочно усмехнулся Дежнев. – Так что пусть пока тешит душу. Путь предстоит не близкий. Все нартным путем на Камень, на Анюй-реку. Он половину рыбьего зубу потеряет в пути. Собачки устанут, олешки устанут, начнет снимать груз. А мы подберем. Будем неторопливо следовать по его аргишнице и богатеть на ходу. Считай, он на нас работает.

Остро глянул:

– Знаю, Гришка, ты в обиде на меня. Ты один сидел зимой в уединенном зимовье, а я ничем не наградил. Но ты не напрасно сидел.

– О чем это ты?

Дежнев замялся.

Может, и хотел сказать, но переборол себя:

– Двинянин сегодня в силе. Не тороплюсь поэтому.

– Но, Семейка! – еще больше удивился Лоскут. – Если Юшка первым придет в Нижний, а потом в Якуцк, ты во всем окажешься не прав. Он же завалит приказную избу изветами на тебя.

– Там посмотрим, – уклончиво кивнул Дежнев и пожалел, глядя в сизое, в дымке море. – Ох, пропадут люди.

– Воры они!

Дежнев нахмурился:

– Если даже и воры, Гришка, то против собственной воли. Ну, правда, что можно высидеть в сендухе,