Близко-далеко - Иван Михайлович Майский

Петров был горд тем, что, когда понадобился человек для важной работы в Скандинавии, из многих офицеров флота выбрали именно его. Значит, есть в нем что-то такое, что позволяет надеяться на него. И в то же время Петрову было неловко и больно. Неловко оттого, что вот уходит он с фронта и в самый разгар войны покидает героическую семью балтийцев. Они будут по-прежнему сражаться с врагом, а он засядет в тихом и безопасном Стокгольме…

«Правильно ли я поступил, согласившись на отъезд? — думал он сейчас, сидя в глубоком кресле самолета. — Правильно ли? Но ведь никто и не спрашивал о моем согласии, мне просто приказали. Для военного человека приказ — есть приказ. Особенно сейчас. И все-таки…»

Петров не мог отделаться от какого-то смутного чувства недовольства собой. Он даже закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на своих противоречивых мыслях, окончательно решить то, что, собственно, теперь, находясь в самолете, уже поздно было решать.

Таня сидела рядом с мужем и мыслями все еще была в Москве: вспоминала отца, профессора медицины, мать — вечную хлопотунью. Со щемящей нежностью думала она о сыне. Она видела его таким, каким оставила на рассвете, перед вылетом: мальчик раскинулся в своей кроватке, и она поцеловала его спящего, теплого… Да, не скоро теперь она увидит его. И увидит ли? Война… Мало ли что может случиться и с ней и с сыном…

При одной мысли об этом у Тани слезы навернулись на глаза. Мягко щелкнул замок. Она открыла сумочку, достала платок и через минуту уже снова выглядела спокойной.

Потом Таня стала думать о загадочном будущем. Вот они едут в Швецию. Но что она там будет делать? Состоять при Степане в качестве жены? Ну нет, эта «работа» не для нее! Да и незачем ей сидеть сложа руки — ей, врачу с шестилетней практикой. «Были бы врачи, а пациенты всегда найдутся!» — с улыбкой вспомнила она любимую шутку своего учителя, известного московского профессора, и ласково провела рукой по кожаной сумке с походной аптечкой. «Вот только добраться бы поскорее до места. Такой длинный и сложный путь!..»

Вспомнив о дороге, Таня посмотрела налево, где, откинувшись на спинку кресла, сидел их спутник, человек лет тридцати. У него было круглое, чисто русское лицо и спокойные светло-голубые глаза. Капитан саперных войск Александр Ильич Потапов тоже летел в Стокгольм на пополнение штата военного атташе СССР. Петрову еще в Москве сказали о попутчике, но встретились они первый раз только на аэродроме.

Искоса разглядывая Потапова, Таня думала: «Что он за человек?.. Ну, да там видно будет. А втроем лететь веселей…»

Чем дальше на восток, тем более зимним становился пейзаж. За Рязанью уже лежал снег. Стало холоднее и, так как самолет не отапливался, пассажиры плотнее закутались в свои шубы, пледы.

Летели, как было принято в то время, очень низко. Из окна самолета хорошо были видны узловые железнодорожные станции, до отказа забитые бесчисленными составами; по ниточкам рельсов бежали в сторону Москвы поезда с танками, орудиями, бронемашинами, казавшимися с высоты детскими игрушками. Вот внизу полыхает пожар. Черно-багровые клубы ползут вверх. Крошечные фигурки людей копошатся около двух больших бензобаков. Видимо, только что здесь побывали немецкие бомбардировщики…

В середине дня пересекли Волгу и углубились в заволжские степи, уже покрытые белой пеленой.

Кроме Петровых и Потапова, в самолете было еще несколько человек: артиллерийский генерал, три военных снабженца, моряк Каспийского флота. Почти все они направлялись в Сталинград. По боевому настроению этих пассажиров, по коротким фразам, которыми они обменивались, чувствовалось, что там, на берегу Волги, предстоят какие-то очень важные события.

В сумерках самолет приземлился на одном из далеких заволжских аэродромов, игравшем сейчас важную роль: под Сталинградом шли жестокие бои, и прямой трассы Москва — Кавказ не было. Чтобы попасть в Баку, предстояло сделать большой крюк на восток, за Волгу, и провести ночь в этом степном поселке.

Здесь во всем сказывалась суровая обстановка войны: людей на аэродроме было мало, лётная полоса плохо расчищена, комната для пассажиров не топлена, буфет закрыт. Петровым и их спутникам, вероятно, пришлось бы провести ночь в леденящем холоде, если бы неожиданно для всех Потапов не спас положение. Сразу же он куда-то исчез и полчаса спустя притащил большую вязанку жердей и старых досок. Загудела печка в комнате для пассажиров. Потом он также молча и деловито вскипятил воду в ведре и только тогда пригласил товарищей попить чайку.

— Кажется, нам очень повезло со спутником, — шепнула Таня мужу.

— Да, с Потаповым, пожалуй, не пропадешь, — согласился он.

Рано утром самолет снова был в воздухе. Он взял курс на устье Волги и около двух часов дня миновал Астрахань. Внизу проплывала Ахтуба, извиваясь сотнями протоков и рукавов. Потом самолет будто повис над Каспийским морем. Море — до самого горизонта. Исчезли все ориентиры, казалось, что самолет не двигается с места и его мощные моторы работают вхолостую.

Наконец впереди, в туманной дали, стали смутно маячить не то облака, не то горы. Еще немного — и перед глазами пассажиров из моря во всем своем великолепии поднялся Кавказский хребет — длинная цепь снеговых вершин, ярко блиставших под лучами солнца.

Самолет взял курс на юг и пошел вдоль берега Каспийского моря. Сильно потеплело, и Петров сбросил с плеч тяжелое пальто.

К пяти часам дня приземлились в Баку. Город был переполнен военными, все гостиницы забиты. Но Потапов и здесь выручил. Не прошло и часа, как Петровы оказались в номере гостиницы, а в соседнем поселился Потапов, разделив его с каким-то старым товарищем.

Когда все устроились, Таня приготовила ужин и пригласила Потапова с его другом.

— Без вас, Александр Ильич, худо бы нам пришлось. Всё умеете, всё можете!

— Жизнь научила, — усмехнулся Потапов. — Я ведь сирота с четырех лет. Вырос у своего дядьки на Дону. Он был рыбаком и знаменито строил лодки. Мастер! Хороший был человек, но с тяжелой рукой. В общем, сбежал я от него…

— Сбежали?

— Да! Пятнадцать лет мне тогда было. Всю дядину премудрость по рыбацкому и лодочному делу я к тому времени «превзошел» и стал проситься на завод. А дядя — ни в какую! Пригрозил кости переломать. Ну, тогда и ушел я от него — ночью, тайком… Сначала бродил по