Сборщики ягод - Аманда Питерс

– Есть люди, Джо, которым дают послабление. Сам знаешь, ребенком он чуть не утонул, а потом и вырос немного не таким, как все. Фрэнки ни в чем не виноват. Должно быть, у Бога на него другие планы, и мы принимаем его таким, какой он есть. Ему нужно каждое лето работать, как и нам. Он любит приезжать сюда, чтобы посидеть у костра и заработать немного карманных денег. Фрэнки ждет этого весь год.

– Да, но, папа… – начал я, недовольный тем, что Фрэнки давали за работу деньги, а я, хоть и собирал больше, получал лишь новую одежду к школе в сентябре.

– Никаких «но». Иди работай дальше и не обижай Фрэнки. Еще неизвестно, может, и тебе самому когда-то понадобится одолжение.

Пока папа на своем пикапе ездил за остальными, мы, под требовательным и ничего не упускающим взглядом мамы, убрали во времянке и разбили лагерь.

– Эй, мальчики, повыдергивайте-ка траву, которая проросла сквозь крыльцо. Пусть будет немного поаккуратнее.

Мы порезали себе руки, выдергивая рискнувшую вырасти, пока нас не было, траву. Потом набрали валежника для костров: один разжигали для стряпни, и он горел практически постоянно, а другой – для мытья посуды и, по выходным, стирки. Моя сестра Мэй и другие девочки убирали во времянке, а остальные пошли в дом к хозяину, где каждое лето помогали его жене делать генеральную уборку. Им давали за это немного денег, на которые на сельской ярмарке они покупали заколки, паленый виски и попкорн.

От нашей времянки озеро не просматривалось, но от края лагеря, где стояла палатка стариков Джеральда и Джулии, его уже было видно. Нам еще повезло с этой времянкой, где были крыша, дверь и несколько старых матрасов. Места внутри хватало далеко не всем. Остальные, в том числе два моих старших брата, Бен и Чарли, ночевали в палатке, на твердой земле, подсунув под головы куртки вместо подушек.

Когда съезжались все – семьи из разных уголков Новой Шотландии и еще несколько из Нью-Брансуика, начинался шум и гам. Мальчишки не встречались с прошлого ягодного сезона и спешили громогласно обменяться новостями. Тем летом я был еще слишком мал, старшие не принимали меня в компанию, и я почти не отходил от Рути, которая чужих мальчишек побаивалась. Днем, пока они сосредоточенно работали, она узнавала их и относилась так же, как и к нам. Но вечером, когда начинались пение у костра, заигрывания с девчонками и шутливые потасовки, Рути уходила во времянку и ложилась спать у дальней стены в обнимку со сделанной из старых носков куклой. Мама ложилась рядом, защищая ее от голосистых мальчишек, которых Рути успела забыть за зиму.

В то лето, когда мы уехали из дома и отправились на юг на старом пикапе, нас было семеро: мама, папа, Бен, Мэй, Чарли, Рути и я. Бен и Мэй тогда жили в индейской школе-интернате, и каждое лето мама очень ждала их домой, хотя и старалась этого не показывать. Когда же они наконец приезжали, то едва успевали выбраться из машины, как мама набрасывалась на них, по очереди брала их лица в ладони и застывала, всматриваясь, будто они из золота сделаны или вроде того. Она целовала их в лоб, снова и снова повторяя их имена, словно молитву. Папа хлопал Бена по спине, обнимал Мэй, а потом мы садились в пикап и направлялись к границе. Индейский агент разрешал нам видеться с братом и сестрой только дважды в год: на Рождество и в сезон сбора ягод. «Тяжелая работа укрепит их характер, поможет им стать полезными членами общества», – как-то раз зачитал Бен из письма, сложенного нами из кусочков после того, как папа его порвал. Папа не любил мистера Хьюза, жирного индейского агента с багровыми дырочками пор на носу, и после того письма Бен и Мэй уже не вернулись в интернат. Им разрешили остаться дома и ходить в ту же школу, в которую ходили мы с Чарли.

Теперь Бен спит на узкой кровати рядом со мной. Ночами он обычно бодрствует, опасаясь, что я испущу последний вздох в его дежурство. Когда его нет, там лежит Мэй, храпя и ворча во сне. Теперь остались только мама, Мэй, Бен и я. Если мир духов действительно существует, я буду рад увидеться с теми, кого потерял. Хорошо будет обнять их, сказать, что люблю, и попросить прощения. Мне есть перед кем извиняться в обоих мирах. Если же рая не существует, то, думаю, я никогда об этом не узнаю, так что не стоит и беспокоиться. Я бы сказал маме, что сомневаюсь насчет рая, но она верит, что все дорогие ей умершие сидят одесную Отца Небесного.

Однажды ясным вечером в середине августа мы все сидели у костра. Папа только что убрал скрипку, все уже устали петь и танцевать. Мы с Рути расстелили одеяло и легли, закинув руки за голову, и смотрели, как светлячки соревнуются в яркости со звездами. Дети постарше, кому повезло, отправились жечь костер на гору Аллен. Мэй рассказывала, что мальчики и девочки там танцуют и целуются, уверяя, что сама всегда ведет себя прилично и никогда ни в чем таком не участвовала. Но мы с Рути не верили. Мэй не упускала ни одной вечеринки и ни одной возможности что-нибудь учудить. Но у нашего костра разговор тогда пошел о другом.

– Говорят, это хорошо, помогает детям пристроиться, найти работу. – Руки старухи напоминали узловатые ветки, но она ловко плела корзину из длинных полос ясеневого лыка, даже не глядя на свою работу. – А я говорю, брехня это. Никто не имеет права похищать наших детей, тем более белые. Видите же, как они своих растят – те только ноют и жалуются. У самих нет радости, так и нашу хотят отнять.

– Не поймите неправильно, я рада, что Бен и Мэй снова дома, но все же, надо отдать должное, их там учат Библию читать, – сказала мама, подаваясь к огню, чтобы лучше видеть носки, которые штопала. – Даже не уверена, правильно ли было забирать Бена и Мэй из школы, но Льюису-то всегда все ясно как день.

Мама полюбила церковь не по своей воле. Замысловатые обряды заменили ей те, что вырвали из ее сердца в детстве, о котором она редко вспоминала.

Рути встала, шепнула мне на ухо, что ей нужно в туалет, и ушла, оставив теплую выемку на одеяле, которое мы с ней делили. На одеяло она так и не вернулась. Вскоре мама хватилась ее