Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

они занялись всего за несколько лет до того, как родился Самир. Сом Натх вынимал из нагрудного кармана тщательно отутюженной курты[9] вышитый платок и демонстрировал его внуку как свидетельство их когда-то хорошо налаженного семейного дела.

– В мое время ведь как селились… – Сом Натх повел немощной рукой, приглашая внука в путешествие. – Можно всю историю общины, религиозного братства, рода, племени проследить по названиям улиц, на которых они живут. К примеру, наша улица – куча[10] Решмия, она названа так по шелковой ткани решам, которой мы торговали. А вот гали[11] Дхобия названа по селившимся там мужчинам-прачкам. Потом есть гали Кабутарбаз, голубятников, и куча Факир Хана – по имени семьи Факир, гали Ачариян, мариновщиков. Ну и, наконец, мои любимчики, – тут он хлопком соединял ладони, – гали Кабабиян, на которой живут кебабщики, у них вкуснейшие кебабы! – После этих слов оба, и дед, и внук, принимались хохотать.

Этот рассказ об истории тесно переплетенных улочек древнего города стал у них своего рода традицией, и сколько бы раз Сом Натх ни рассказывал, Самиру никогда не надоедало слушать.

– Даду[12], а где живут парфюмеры? – спрашивал Самир. – Почему мы не поселились там?

– Видишь ли, путтар[13], есть в нашем городе одна община торговцев парфюмерией, они живут и работают неподалеку, в районе Дабби Базар. Их лавки теснятся вокруг Золотой мечети. Еще на подходе чувствуешь: вот они, совсем рядом – все вокруг окутано невероятными ароматами. И ты всегда можешь прийти к ним… – дед помолчал, – только помни, что твой дом, дом твоих предков, здесь. И кем бы ты ни стал, Самир, сынок, чем бы ни занялся, куда бы ни забросила тебя судьба, здесь твои родные места. Здесь твой дом.

Вивек, Мохан и Самир уже миновали ворота Шах-Алми, когда ароматы первого утреннего чая, который заваривали в домах, – чайный лист, кардамон, имбирь, листья тулси, молоко и сахар – только выплывали из окон, только зазвучали распевы утренней молитвы и шум повседневных домашних дел, а мужчины и дети, появляясь из лабиринта улочек, выходили на главную улицу и направлялись к восточной окраине Старого города. На некоторых были прямые брюки паджама с хлопковой куртой длиной до колен, кое-кто надел дхоти[14] со складками ткани, надежно скрепленными на талии, достигающими середины икры, и лишь совсем немногие, как и Вивек, щеголяли в брюках и рубашке европейского покроя. На головах у большинства мужчин были накручены тюрбаны разной высоты и разных стилей, с куском свободно свисающей ткани на конце.

Мужчины семейства Видж в полном молчании прошли через весь город к его окраинам, никто не произнес ни слова, пока не показалась конечная цель их пути, пока могучая, легендарная река Рави не поприветствовала их. Бурливая, непослушная река за многие годы не раз прихотливо меняла русло, не раз разливалась наводнением, размывая берега, равнодушная к тем, кто там жил. В это августовское утро люди гуляли вдоль реки парами или целыми группами, кто-то сидел на берегу, другие купались, заплывая подальше, ну а некоторые молились, исступленно совершая поклоны. Мужчины семейства Видж расположились на песчаном берегу.

Волны Рави вздымались и опадали, неся воспоминания и мифы тысячелетней давности. Именно здесь многие святые и праведники молились всемогущим богам, испрашивая просветление. Именно здесь сикхский гуру Арджан Дэв, вынеся пять дней пыток по приказу Джахангира, падишаха империи Великих Моголов, совершил свое последнее омовение и бесследно исчез в потоке, перейдя в иной мир. Именно здесь были развеяны останки Лилавати, бабушки Самира, которой ему не довелось застать. Именно здесь всего несколько лет назад Джавахарлал Неру провозгласил лозунг: «Пурна сварадж!»[15], требуя полной независимости страны от британского правления. И именно здесь, на берегу реки, свидетельницы исторических событий, в этот воскресный день, на взгляд десятилетнего Самира, вполне обычный, течение его жизни поменяет свое русло раз и навсегда.

Они шли долго, и все это время в переднем кармане Вивека лежал надежно спрятанный флакон; теперь, когда они устроились на берегу, пристально всматриваясь в питавшую город реку, он достал этот флакон и поставил его на землю перед племянником. Стеклянный, овальной формы и с широким горлышком, флакон был плотно закрыт стеклянной же пробкой. На фоне песка его цвет отдавал насыщенным рубином. Самир все разглядывал флакон, пока отец не пододвинул его легонько к сыну.

Улыбаясь, мальчик потянулся за флаконом и откупорил его. Но даже не успел поднести флакон ближе: аромат, ударив в нос, прямо-таки ошеломил его. Запах был удивительный, он пробуждал воспоминания. С таким запахом Самир еще не был знаком, хотя за свою пусть еще недолгую жизнь пытливый мальчик, повинуясь устремлениям своего носа, исследовал много чего: цветы, листья, кору деревьев, всевозможные пряности на кухне, от приторных до жгучих, камни – сухие, влажные и мшистые, всякую мошкару, домашних животных и даже, пока никто его не видел, кое-какие бутылочки с иттарами в магазине. И все-таки никогда еще запах не овладевал им всецело, никогда еще мальчику не доводилось сталкиваться с чем-то поистине божественным. Да, он никогда не слышал этот аромат прежде, однако на долю секунды ему показалось, будто бы он встретил что-то давно забытое, будто бы когда-то этот восхитительный запах окутывал его и теперь воспоминания о нем поднимались из глубин памяти на поверхность.

Ребячливая улыбка вмиг слетела, Самир посерьезнел: оказывается, некоторые запахи действуют на него не так, как другие. Когда ему исполнилось пять, отец преподал ему первый урок, познакомив с важным компонентом духов, эссенцией ветивера[16] из кхаса[17]. Аромат темно-изумрудной жидкости тут же напомнил Самиру эту душистую траву, вплетенную в занавеси их особняка хавели[18] летом. Даже в столь юном возрасте он распознал запах, вспомнил его. Однако ветивер никогда не интересовал его, не то что этот новый аромат, который прямо-таки притягивал.

Его нутро охватило отчаянное, страстное желание: стиснув пробку в руке, он зажмурился и глубоко вдохнул содержимое флакона. Не скованный условностями, свободный от рамок, налагаемых обучением, он как умел сосредоточился на одном лишь запахе, вдохнув как можно глубже. Остальное может подождать, должно подождать. Все, что окружало его, – река, предания, песок, легкий ветер, утренний свет, даже семья – растворилось. Все материальное растаяло в воздухе. Осталось лишь что-то бархатистое, не имевшее формы. Оно отдавало свежестью, чем-то кремовым, медовым, было опьяняющим и в то же время резким и темным.

Когда Самир открыл глаза, в них стояли слезы. И прежде чем мальчик пришел в себя, связав все