Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

– Салам, Хан-сахиб, – улыбнулась Зейнаб; она потянулась взять у него кипу бумаг. – Давай.

Зейнаб не любила называть его «устад», ей это обращение казалось слишком формальным. Для нее он был «Хан-сахиб», и в каждом произносимом ею слове слышалась ничем не скрываемая любовь.

– Салам, Зейнаб-джан, душа моя, – ответил он и вдруг, учуяв соблазнительные запахи, доносившиеся с кухни, потянул носом. – М-м-м… как вкусно!

Смеясь, она не спеша вошла обратно в дом:

– Еще пару минут.

Алтаф кивнул и спросил:

– А она уже пришла?

– У себя в комнате, занимается.

Алтаф снял обувь и прошел через весь дом к самой солнечной комнате с видом на Золотую мечеть, которую ничто не загораживало. Он встал в дверном проеме, прислонясь к косяку, и незаметно наблюдал за дочерью. Она была так увлечена делом, что даже не услышала, как он вошел. Алтаф с улыбкой вытащил из кармана лист и расправил его, чтобы не было заломов.

Дочери исполнилось уже все восемь лет, ее волосы были заплетены в две тугие косы. Закатав рукава курты до локтей и накинув на плечи плотную, из домотканой кхади, дупатту[50] для тепла, она сидела на полу перед низеньким деревянным рабочим столом возле окна. Отец смотрел, как ее бледные руки плавно двигались, переходя из солнца в тень и обратно: она ставила на стол чернильницу, раскладывала остро заточенные тростниковые палочки для письма и кисти, бережно разворачивала небольшой свиток сделанной вручную бумаги с контурами незаконченного, тонко выписанного орнамента по краю.

В такие моменты Алтаф любовался хрупкой красотой дочери, сравнивая ее про себя с тончайшим и легчайшим, искусно выделанным и подобным перышку листом бумаги из лавки Рахима.

Она взяла большую книгу в кожаном переплете и, раскрыв, достала хранившийся между страниц красный лист, разглаженный и высушенный до идеального состояния. Алтаф вспомнил, что как раз в тот день, когда дочь подобрала лист, прошел муссонный ливень, и он, блестящий, огненно-красный, лежал посреди моря обычных зеленых и желтых листьев. Она вела счет собственным временам года, она, его дочь, которой было хорошо и покойно с единственным листом, с камешком необычной формы, со всем тем, что вмещало в себя необъятный мир, помещаясь в то же время у нее на ладони. Цветы ее никогда не интересовали, только листья, и между страниц многих ее книг находили свой приют эти посланцы со всех уголков земли, бережно привозимые ей учеными людьми и знакомыми семьи Хан, прекрасно осведомленными о необычном для ребенка увлечении. Среди ее сокровищ чего только не было: округлый, травянисто-зеленый лист китайского финика с юга Персии; бархатистый, очертаниями напоминающий сердце кленовый лист из Баку; еловая веточка с острыми иголками и сосновая из Джалалабада; блестящие пурпурные листья иудиного дерева из Стамбула; тонкие и длинные, расположенные друг против друга листья оливы из приморского городка Айвалык… И сейчас в сложенных лодочкой ладонях Алтафа ее ждал сюрприз: новая находка.

Он смотрел, как маленькая дочь положила красный лист на страницу и своими детскими пальчиками провела по жилкам листа. Затем принялась его срисовывать: время от времени поглядывая на лист, она многократно повторяла его в тянувшемся гирляндой узоре; кусочек угля в ее руках при мягком нажиме оставлял размытую, словно отбрасывающую тень, черту. Несмотря на свой юный возраст, девочка обладала на удивление твердой рукой. Слегка высунув и прикусив кончик языка, склонившись к самой бумаге и чуть задерживая дыхание, ставшее неглубоким, она, глядя то на лист, то на рисунок, заканчивала часть будущего орнамента. Под конец слегка дунула на лист бумаги, смахивая угольную крошку. И вот уже Фирдаус Хан, ученица наккаши, возможно, самая юная во всем Лахоре, придирчиво изучает свое творение.

Должно быть, он стоял так, возвышаясь над ней, уже несколько минут; видя, что она наконец закончила, отец мягко закрыл рукой ей глаза. Девочка коснулась его руки, темной, в чернильных отметинах, чувствуя на ощупь вены, провела по ней бледными пальчиками.

– Абба-джан, – чуть слышно произнесла она, в то время как он отнял руку, – ас-салам-алейкум.

– Ва-алейкум-салам, бети, – ответил он и протянул ей бордовый лист.

У Фирдаус аж дух захватило:

– Какой красивый! Шукрия, Абба-джан!

Положив этот удивительный лист на бумагу, Фирдаус тут же заметила, до чего тот, красный, бледен в сравнении с этим. Она аккуратно поместила бордовый лист между страниц толстого томика поэзии, уверенная, что солидный вес книги и сухой декабрьский воздух как следует высушат лист.

Пока она была занята с листом, отец рассматривал ее рисунок. Когда Алтафу заказали работу над «Алифлейлой», дочь попросила его дозволения помогать. Он был талантливым каллиграфом, а ей лучше всего удавалась роспись. И он поручил ей изобразить орнамент по краю, который будет заполнен красками и сусальным золотом после того, как он, Алтаф, напишет текст. Поднеся рисунок ближе, Алтаф взял бамбуковую тростинку и, прикладывая ее как меру к разным элементам рисунка, стал выверять соразмерность и симметричность, внося поправки. Фирдаус, конечно же, талантлива, спору нет, но в столь юном возрасте она нуждается в обучении и наставлении.

Алтаф позаботился о том, чтобы его дочь получала такое воспитание, как если бы она была мальчиком, чтобы ее обучали чтению и письму, водили в школу и посвятили в искусство, которым испокон веку занималась семья. Правда, в их мохалле[51] многие, а в мечети почитай что и все считали его человеком чересчур свободных взглядов.

Порой Алтаф задавался вопросом: а не отнял ли он у Фирдаус беззаботное детство? Не вышло ли так, что, взявшись по его настоянию изучать это древнее, не лишенное академизма искусство, она стала взрослой не по годам? В то время как остальные девочки ее возраста ходили с матерями на рынок, учились вышивать, готовить или играли с куклами и глиняными игрушками, она предпочитала возиться с чернилами и бумагой. Днем она чаще всего бывала с отцом в мечети Вазир-Хана: устроившись в уголке худжры, упражнялась в искусстве рисования. Алтаф гордился тем, что у дочери есть внутренний стержень, гордился тем, что дал ей такое же воспитание, какое в свое время дал ему его отец. Однако в то же время часто мечтал о том, как хорошо было бы, если бы в доме раздавался детский смех и дочь наслаждалась обществом ровесников, а не стихами усопших поэтов. Но он никогда бы не признался в этом Зейнаб, разочарованно наблюдавшей за тем, как дочь все больше увлекается его