Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

хной после того, как она покрасит волосы, а может, это была землистая нота шафрана, сопровождавшая их в пути по горной долине. Таких заказчиков Вивек вел в лабораторию, в свою святая святых, туда, где сначала они делились своими представлениями о том, что должно получиться, затем смешивали теплые воспоминания и химические компоненты в равных долях, а спустя недели, а то и месяцы заказчик получал флакон и, как правило, оставался доволен.

Изо дня в день Самир наблюдал за взрослыми; каждый занимался своим делом: дядя откупоривал то одну, то другую бутылочку, капал ее маслянистое содержимое на запястье покупателя и растирал, отец скрупулезно подсчитывал дневную выручку, сводя баланс. Приходя после школы, Самир иногда останавливался внизу лестницы, ведущей в перегонный цех, и вдыхал доносившийся оттуда пар, но мать тут же находила ему дело, поручая заняться учетом запасов или перемыть все окна. Она была непреклонна: право подняться в перегонный цех еще нужно заслужить.

За то время, что Савитри работала в магазине, он здорово преобразился – так же, как в свое время и при свекрови, которую невестка не застала. Давно еще, когда Сом Натх оказался один на один с тканями, он попросил помощи у жены, и в следующем поколении эта традиция продолжилась. Получалось, что Савитри, став членом семьи Видж, стала и незаменимым работником в их коллективе, пользуясь свободой, какой мало кто из женщин мог похвастать. Некоторым покупательницам, в силу их воспитания робевшим перед продавцом-мужчиной, Савитри помогала разобраться в мире ароматов, устраивая для них дегустации иттаров прямо в их экипажах или на заднем дворе магазина – подальше от мужских глаз.

Но чаще всего Самир наблюдал, как покупатели водят носом туда-сюда, принюхиваясь, пытаясь выйти на дорогу, ведущую к воспоминаниям и мечтам, а его семья лишь направляет их. По ночам, лежа без сна, он вспоминал то, что видел в магазине: как покупатель подносил запястье, смоченное капелькой духов, к носу; как другой мягко прикрывал глаза, вдыхая содержимое бутылочки; как парфюмер заученным движением указательного и большого пальцев ловко скатывал небольшие жгутики из ваты для демонстрации ароматов; как помощник, взяв большой сосуд, переливал из него в сосуд поменьше, уверенно придерживая большую емкость указательным пальцем в области горлышка. Раз за разом он сам повторял эти жесты, пока они не вошли в его кровь и плоть.

А вот часы, которые он проводил с отцом, обучаясь тому, как вести дело, обескураживали его. Каждая циферка должна быть учтена, каждая поставка сырья записана, каждый заказ отмечен и выполнен. Несколько дней в неделю Самир сидел рядом с отцом за кассовым аппаратом, на себе испытывая его суровые методы обучения. Иногда за повседневными делами Мохану вспоминались те времена, когда он был еще ребенком: магазин тканей был его классной комнатой, а отец – преподавателем. В отличие от Самира, у него все проходило иначе: не было никакого посвящения на берегу Рави, никаких испытаний. Собственно, и выбора-то у него не было. Отец хоть и не говорил этого прямо, но видел в нем продолжателя семейного дела, и как только старший брат ушел на войну, Мохан вынужден был заступить на его место. То были тяжелые дни, дни войны, дни одиночества, дни смерти.

«Да, но сейчас все, слава богу, по-другому», – успокаивал себя Мохан, обводя магазин взглядом.

В то же время Мохан не мог не замечать, как Самир относится к своему дяде, с которым у него были отношения исключительные: более доверительные, чем между сыном и отцом. Самир и манерой одеваться подражал дяде, он выглядел как маленький сахиб в одежде западного кроя, предпочитая ее курте и традиционным брюкам, в которые облачались что отец, что дед. И вообще худощавый Самир и сложением пошел скорее в стройного, гибкого Вивека, нежели в рыхловатого Мохана. Мохан корил себя за то, что ревность нет-нет да и закрадывалась в его душу, когда он видел их вместе. Может, поэтому он столько значения придавал своим урокам – для него это была единственная возможность вложить в сына частичку себя.

6. Каллиграф

На другом краю Старого города устад[46] Алтаф Хусейн Хан запер худжру – небольшую заглубленную келью в здании медресе, одну из шестнадцати, образующих так называемый «Базар каллиграфов» на территории мечети Вазир-Хана, – и повел своих учеников на полуденную молитву зухр. Эти кельи высотой в два этажа составляли две галереи по обеим сторонам восьмиугольного дворика перед входом в мечеть, в каждой галерее было по восемь келий, вход в которые возвышался на две ступени от земли. Они были возведены из красного кирпича, с украшенными арочными входами, с колоннами сочно-зеленого и охристого цвета. Между ними по оси строго с севера на юг тянулся небольшой проход, выводящий к главной площади мечети. Каждое утро этот проход окропляли розовой водой из серебряного ритуального сосуда гулабдан, обдавая кирпичи сладким цветочным ароматом, как это делали в Мекке.

Изначально кельи предназначались для избранных мастеров-каллиграфов, которые когда-то расписывали мечеть снаружи и внутри, нанося цитаты из Корана и строки персидской поэзии. В 1641 году строительство мечети завершилось, и кельи стали торговыми лавками и мастерскими кхаттатов – так называли каллиграфов, и наккашей – оформителей книг. Странствующие ученые люди из Центральной Азии добирались до Индостана и, прибывая в Лахор, оставляли свои черновые рукописи у мастеров каллиграфии – либо при мечети, либо при Наккаш Базаре, – а сами отправлялись дальше, в Дели, ко двору падишаха. В их отсутствие страницы переписывались красивым почерком, украшались орнаментом и миниатюрами, переплетались и затем уже дожидались, когда на обратном пути их заберут. Из поколения в поколение мастера-каллиграфы занимались своим ремеслом в кельях; некоторые превращали их в школы каллиграфии или бейтхак-е-катибаны, где преподавали священное искусство. Давным-давно предок Алтафа переехал из Северо-Западной пограничной провинции в Пенджаб, чтобы запечатлеть на стенах мечети Вазир-Хана поэтические строки; вышло так, что к Алтафу по наследству перешла келья, а вместе с ней и уважаемое занятие.

Начальные знания Алтаф получил в местном медресе, где заучивали наизусть суры Корана. Он овладел арабским, фарси и урду, а с десяти лет поступил в обучение к отцу, устаду Хафизу Хусейну Хану, и начал изучать кхаттати, каллиграфию, при мечети Вазир-Хана. По достижении определенного уровня знаний Алтаф был отправлен к художнику постигать искусство наккаши, росписи манускриптов.

Старшая сестра Алтафа, Насрин, была лишена такой возможности. Насрин, хорошенькая девочка с зелеными, как фисташки, глазами, совсем как у брата, в четырнадцать лет была выдана замуж в семью из Северо-Западной пограничной