Книга извечных ценностей - Анчал Малхотра

армию, но в это военное время тот также оказался призван. От безысходности Сом Натх то и дело перечитывал последнее письмо, словно пропустил в нем что-то важное. Он будто искал подсказки. «Басант» значит «весна». «Патанг» – «воздушный змей». «Иттар» – «аромат». Совсем скоро он уже помнил содержание письма наизусть и мог читать его по памяти.

В 1915 году, в конце сезона муссонов, – миновал уже год с тех пор, как Вивек ушел на войну, – Лила отправилась навестить родню в соседнюю деревню. Хотя сама она уехала оттуда еще маленькой девочкой – ее определили в школу при монастыре, – семья так и осталась в родных краях обрабатывать землю. И вот Лила села в управляемую возницей тангу[33], думая вернуться в Лахор через две недели. Но пока гостила у своих, зарядил дождь, не стихавший ни днем ни ночью, и места, знакомые с детских лет, превратились в рассадник москитов и болезней. Когда Лила наконец вернулась домой в Лахор, она почувствовала сильный жар. Встревожившись, сразу же принялась обтирать лицо и руки смоченными в воде концами сари, надеясь сбить температуру. Всю последующую неделю Лила оставалась у себя в комнате, уже не сопровождая мужа на работу. Она сильно ослабла, но никого к себе не впускала, боясь заразить; ей только приносили еду и питье. Испуганный Сом Натх написал Вивеку, хотя и понимал, что быстро ответ не придет. На десятый день болезни Лилы он вошел к ней в комнату со стаканом халди-дудха[34], а ее уже не было, осталось лишь тело все в язвах. Болезнь поглотила ее.

Сом Натх вместе с Моханом совершили над Лилой последние обряды. На берегу реки Рави она была предана огню: триста килограммов дров из сандалового дерева сложили, поместив внутрь тело любимой – обмытое, очищенное, обернутое в саван, – и подожгли. Отец с сыном ждали долгие шесть часов, пока сладковатый аромат сандала, которым Лила умащивала свое тело, смешался с ароматом сырой земли, исходившим от сандалового погребального костра. Сом Натх, взяв дрожащими руками палку, ударил по черепу усопшей жены, и тот с жутким звуком треснул – это был единственный способ освободить душу умершей. Мохан смотрел молча, он пока еще не осознал, что матери больше нет, – так неожиданно она покинула этот мир. Когда все было кончено, когда аромат сандала улетучился, остался один только прах, не имеющий запаха.

Тело обратилось в пепел целиком и полностью, за исключением почерневшей, похожей на ветку кости. Обратилось быстро, даже слишком, и все же одна кость осталась, не пожелав сгореть. Сом Натх подобрал обуглившуюся кость и незаметно спрятал ее, зажав в кулаке. У него мелькнула мысль: интересно, откуда эта кость? Может, то была ключица, выступавшая под хлопчатобумажной блузой? Или самое нижнее ребро, видневшееся сквозь тонкое полотно летнего сари? Или щиколотка, которую охватывали серебряные браслеты, так ему нравившиеся на жене? Какая часть Лилы осталась ему? Священнослужитель отдал прах, и его опустили в священные воды Рави – так Лила окончательно исчезла.

Убитый горем Сом Натх написал Вивеку о том, что произошло, но ответа не получил. Месяц за месяцем он продолжал писать по иностранному адресу, но никакого письма так и не дождался. Однажды у него мелькнула мысль, от которой внутри все похолодело: «Что, если и сын безвременно ушел из жизни?»

К несчастьям в семье добавились и несчастья в магазине. Поскольку время было военное, то на импорт ввели ограничения, а кроме того, с началом Движения свадеши[35] спрос на импортную ткань резко сократился. Индийцы интересовались местной тканью, домотканой кхади, которой семейство Видж никогда не торговало; без роскошных шелков из Центральной Азии и Дальнего Востока постоянная клиентура из числа британцев также поубавилась. Мохану исполнилось семнадцать, и он в одиночку стал заправлять тем немногим, что осталось от семейного дела. Тем временем пятидесятилетний отец целиком отдался своей скорби. И раз уж не было в его словаре слова для родителя, потерявшего ребенка, он принял на себя другую роль, которую жизнь определила ему, – роль вдовца. К 1916 году война длилась уже половину срока; Сом Натх к этому времени прочно утвердился в мысли, что потерял половину своей семьи.

И вот через два года война закончилась, однако мало кто из мужчин вернулся домой. Время от времени Сом Натх листал французские газеты: на их страницах ему открывался неведомый дотоле мир насилия, мир, который забрал его сына. Иногда он отчаивался и готов был разодрать газеты в клочья, но тоска по ушедшему останавливала его, ведь на зернистых черно-белых фотографиях он мог увидеть места, по которым в последний раз прошел его старший сын.

Торговец тканями и его младший сын теперь все больше молчали. В то время как Сом Натх безмерно горевал, Мохан принял на себя роль заботливого родителя и хранителя домашнего очага, он по-прежнему каждый день открывал магазин, но скорее по привычке, нежели из необходимости. Покупателей – а их благосостояние тоже пошатнулось – почти не было, и Мохан понимал, что долго они так не протянут. Иногда, сидя у джарокхи[36] и окидывая взглядом большой двухэтажный дом, Мохан гадал: сколько еще времени пройдет, прежде чем особняк, этот осязаемый след в истории их рода, придется оставить.

Шел 1920 год, и как-то в конце августа, в пятницу, в дверь особняка со стороны узкого торцевого входа постучали. Мохан открыл: перед ним стоял стройный, гладко выбритый мужчина в коричневых брюках и белой рубашке с подтяжками. В одной руке он держал большой чемодан, в другой – маленький кожаный саквояж и пиджак из тонкой шерсти. Озадаченный Мохан разглядывал незнакомца, пока тот не извлек из нагрудного кармана рубашки записную книжку с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре».

4. Болезненное влечение

О том, что Вивек Видж пережил на чужбине, в их семье никогда не заговаривали; и все же с возвращением старшего сына Сом Натх словно воспрянул духом. Но Вивек уже не был прежним, он все больше молчал, отказываясь говорить о чем бы то ни было: о войне, о далеких странах, даже о своем возвращении. Ничто в его манере одеваться больше не напоминало о том времени, когда он носил униформу. Вивек стал настороженным, замкнулся в себе, черты его лица заострились – не узнать того дружелюбного, с густой бородой парня, что уходил в 1914 году. Единственной приметой, по которой Сому Натху и оставалось признать сына, была заметная родинка на правой скуле, по счастью, нисколько не