Отчий край - Константин Федорович Седых

– А вы почему партизанить пошли? – осмелился спросить Ганька.

– К этому решительному шагу я был подготовлен всей моей жизнью. За мои политические убеждения при царе я дважды подвергался административной ссылке в Сибирь. В Россию потом так и не выбрался отсюда. Долгое время перебивался случайными заработками. А когда наконец разрешили мне учительствовать, на одном месте засиживаться не давали. Зимой учительствую в какой-нибудь глухой деревушке, а летом перебираюсь в другую по предписанию полицейского исправника. Делалось это для того, чтобы не успел я сдружиться с мужиками, внушить им разные бунтарские мысли. Гоняли меня из деревни в деревню целых двенадцать лет. Только в семнадцатом году обосновался я в Шаманке среди приискателей. А через год стал членом приискового ревкома, выступал на митингах и собраниях, за что и был записан разными старорежимцами в самые отпетые большевики. Отрицать этого я не стал, а взял да махнул в партизаны.

Окунцов озабоченно вздохнул, потом продолжал:

– Знаю, житье впереди предстоит нелегкое. Но это меня не тревожит и не печалит. Я рад, что оказался на старости лет среди восставшего за свою свободу народа. Было время, когда я и мечтать не смел, что доживу до такого дня. Но, как видите, дожил. Жалею же лишь об одном: боюсь, что не смогу быть полезным в полной мере всем этим замечательным людям, поднявшимся на борьбу с проклятым старым миром.

– Ничего! – сказал Ганька. – Будете живой-здоровый – дело вам найдется. На войне учителя тоже нужны.

Окунцов с ласково-хитрой усмешкой в глазах поглядел на вздумавшего утешать его подростка и весело согласился с ним:

– Да, на этой войне учителя нужны. Все эти люди, – обвел он рукой вокруг себя, – должны знать, за что они воюют и что с ними будет, если они не сумеют победить. Значит, надо скрипеть и держаться…

Назавтра к вечеру преградили партизанам дорогу величавые горы, закутанные в облака. На горах синела вековая, богатая зверем и птицей тайга. Над гневно кипящей в теснинах Аргунью вилась там по отвесным скалам тропа, недоступная для обозов. Телеги с военным имуществом, с беженцами и ранеными сгрудились в пади Убиенной, под обрывами Винтовальной горы, розовой от буйно цветущего багульника. На всю жизнь запомнились Ганьке эти названия. Там кончилось его отрочество и началась полная невзгод и лишений молодость.

Конно-азиатская дивизия барона Унгерна настигла красных. Завязался ожесточенный двухдневный бой. Бились ночью и днем. А в это время в тылу вязали и сколачивали плоты. Топорами и шашками рубили в лесу деревья, скатывали бревна с обрывов в реку. Работали все, кто стоял на ногах. По огромному плотбищу пылали незатухающие костры. В котлах и ведрах варили конину и ели без хлеба и соли.

Вместе со взрослыми скатывал Ганька с горы тяжелые лиственные бревна. Ломая усыпанный цветами багульник, увлекая с собой лавину камней и щебня, летели и падали в воду бревна со сбитой, измочаленной в клочья корой. Покрытые синяками и ссадинами руки подростка потемнели от клейкой смолы; разодранная в локтях рубаха намокла от пота. А на юге, подстегивая его и всех, кто работал в тайге и на плотбище, с каждым часом все ближе и ближе бухали пушки, вспыхивала и замирала ружейная трескотня. Там сражались насмерть отборные партизанские заслоны. Все чаще приносили оттуда убитых и раненых бородатые пожилые санитары.

Окунцов, с которым Ганька ночевал под одной телегой, деятельно помогал поварам, варившим конину. Сняв с себя тужурку, таскал он охапки хвороста, ходил на ключ за водой. Ганька легко узнавал его по белому верху фуражки, по ковыляющей стариковской походке и с радостью думал: «Скрипит, как старая лиственница, а не рассыпается. С самого утра на ногах. Живущий, ничего не скажешь».

В полдень Окунцов с ведром холодной воды поднялся к работающим в полугоре партизанам. Когда он поставил ведро на землю и остановился, то долго не мог отдышаться. С лица его градом струился пот. Руки тряслись и дрожали, на груди от сильного сердцебиения ходуном ходила косоворотка.

«Ну, кажется, испек себя наш учитель», – с горечью решил про него Ганька. Но Окунцов отдышался и бодро закричал:

– Товарищи! Кто хочет пить, милости прошу.

Люди в мокрых исподних рубахах бросились к нему со всех сторон, и он стал раздавать им воду по кружке на брата.

Выпив свою порцию, каждый считал своим долгом поблагодарить учителя. Ганька с удовольствием слушал, как люди говорили ему:

– Ну спасибо, старик! Это ты здорово придумал. Вон какую крутизну одолел с ведром в руках. Пойдешь назад – гони сюда с водой тех, кто помоложе.

Последнюю кружку воды Окунцов приберег для Ганьки. Когда Ганька напился и поблагодарил его, он довольным голосом сказал:

– Вот, Улыбин, и я пригодился. Порадовал людей чем мог. Правда, с непривычки мне тяжело пришлось. До сих пор сердце мечется, как соболь в ловушке. Но это не беда. Посижу вот в тени и отдохну. А ты тем временем беги вниз и скажи какому-нибудь командиру, чтобы прислал сюда несколько человек с водой. Я ведь у людей только жажду растравил.

Ганька взял ведро и побежал под гору.

Там он нашел командира обозной охраны, знакомого партизана Кушаверова. Кушаверов тут же отрядил с ним четверых молодых обозников с ведрами. Они набрали воды и с частыми остановками зашагали по вьючной тропке в гору.

Когда Ганька роздал принесенную воду изнывавшим от жары и жажды людям, Окунцов подошел к нему веселый и отдохнувший. Показывая на работающих в лесу и на плотбище людей, он взволнованно заговорил:

– Чувствуешь, какую силу подняли большевики? С этой силой ни семеновцам, ни колчакам не справиться. Одно слово – народ. Дай ему время, он горы сдвинет, сделает свою жизнь вольной, разумной и красивой. Верю я в это. Жить, бороться и умереть за будущее этого народа – самый высокий удел для каждого честного человека…

На второй день снаряды унгерновских батарей стали рваться на плотбище, убивая и калеча людей, разбивая плоты и телеги. Всякий раз, когда падали рядом убитые, Ганька плакал, не стыдясь своих слез и даже не замечая, что плачет. За себя он не боялся. С безрассудством подростка он был твердо уверен, что ничего плохого с ним не может случиться, но все время с тревогой следил сперва за Окунцовым, потом за дядей Василием, недавно появившимся на берегу среди ожесточенно работающих людей.

Василий Андреевич сейчас один командовал всеми отошедшими на Аргунь отрядами и полками. Начальник штаба Бородищев был ранен и лежал без сознания в одной из палаток на берегу. Узнав о его ранении, Василий Андреевич прискакал с передовых позиций, чтобы