Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

– Всё будет хорошо. 30 мая родится у тебя, государь, сын, имя которому надлежит дать Пётр, ибо означает оно камень и символизирует то, что будет у него на самом деле: твёрдость духа, стойкость, победительность, силу. А теперь, государь, нам с тобой надлежит помолиться. И чем горячей молитва наша будет, тем точней сбудется предсказание!

И молились они, и плакали, после чего Симеон поднялся с колен с просветлённым лицом и твёрдо сказал:

– Осталось всего пять часов.

Однако, по истечении этого времени, когда до изречённого срока оставалась лишь четверть часа, Симеон опять начал молиться, но на этот раз – о том, чтобы мучения роженицы продлились ещё час! Разгневанный царь схватил его и поставил перед собой:

– Пошто так вредно просишь?!

И снова Полоцкий не дрогнул, ответил спокойно:

– Напрасно ты, государь, помешал молитве моей. Если царевич родится в первом получасе, то веку его будет пятьдесят лет, а если во втором – проживёт до семидесяти.

И не успел он закончить, как в палату вбежала женщина:

– Родился! Бог сына дал! Царевич! Одиннадцати вершков в длину и трёх – в ширину!

За окном ударили колокола, послышались радостные голоса, крики, началась во дворце суета, только Симеон Полоцкий стоял, высоко подняв голову, что-то говорил, и если б кто-то прислушался к его речам, то услышал бы странные слова:

– Эх, чуть бы раньше начать молиться! И пожил бы великий царь ещё двадцать лет!

Часть первая

Дебют

1

…Ввечеру ветер вдоль финского побережья оборвался резко, будто загородили его, заслонили чем-то. Сосны шуметь перестали, волна уже не кусает камни прибрежные, не шумит на откате, а лижет берег осторожно, ласкаючи. Ночь светла здесь, как повсюду летом на севере, темнеет, почитай, на несколько часов всего около полуночи, а до того – видно далеко, воздух прозрачен и чист, как в родных местах десантников Галицкого полка. Они собираются кучками, костры жгут; земляки, которые гребцами назначены, тоже присоседились. У тех – свои заботы. Шутка ли – на вёслах столько сотен вёрст пройти! И хоть есть парус, да он под берегом бесполезен: то штиль вот такой, как сейчас, то ветер постоянно направлен навстречу… Вот и приходится каждую выдавшуюся свободную минуту сорванные кровавые мозоли на горящих ладонях хоть чем-нибудь остужать, прикрывать, боль успокаивать… Тут ведь как, – если ты даже рыбачил на озере Галицком да на Волге, и руки у тебя, вроде, привычные, то всё равно ты новичок-неумёха: здесь не озеро, не река, здесь море – чужое, незнакомое, холодное, хмурое…

Костерок трещит, угольками плюётся, то и дело кто-то из тех, кто к огню поближе, хлопает себя по бокам да по ногам, чтоб не загореться, значит. А это легко может случиться, потому что все больше на Степана смотрят, Степана слушают. А тот народ веселит, тараторит на ветлужский манер, балагурит по известному закону: не хочешь – не слушай, врать не мешай!

– Не знаю, в царстве каком, но жили мы втроём, делили кусочек хлебушка: я, бабушка и дедушка. И жили мы богато, гребли деньги лопатой, жили привольно, всем были довольны. Хлеб мы иногда видали, на брусу скирды складали, а на шестке стоги метали! Во как!

А и скотом не обижены, как яйцом насиженным: двадцать пять кошек доёных и двадцать опоённых. Бывало, дед пойдёт коров поить, а баушка примется кошек доить. Да вот с ней беда случилась: верь – не верь, а один пёстрый кот игривый поскидал скирды своей гривой. Придавило баушку колосом, завопила она зычным голосом! Тут она и преставилась, даже в баньке не попарилась… Дед по ей убивается, поминки делать собирается. Чтобы сделать их на славу, заводит на напёрстке опару. А тут суседи: полно, мол, тебе горевать, не пора ли пиво затирать?

Пиво затираем. В чану распускаем, пиво было пузырно, налили двадцать пять бочек пупырных. А у нас обычай таков: про гостей наготовить блинов. И вот как напали на блины суседи, как на мёд медведи, первый блин чередом, а другой в горле колом, а третий – сами догадались да совсем отказались…

…Слушают Степана солдаты, смеются, не вспоминают о том, что они в дальней от дома стороне, про свои ладони, искалеченные вёслами, забывают. Не думают и о том, что они нынче уже не совсем солдаты, а пехотные моряки, что завтра всё пойдёт по простому закону: греби – не греби, делай так – делай эдак, поди туда – поди сюда… А вот зачем это – «туда» и «сюда», никто не говорит. Тебе надлежит сполнять, что командир скажет, фрунт держать, да в ретираду не удариться… Захар Антипов лицом в землю уткнулся, руки разбухли, кровь внутри дёргается, болят, проклятые. Он их пожалел – под себя их, под себя, чтоб теплей было, а слёзы от боли текут прямо в эту чужую землю, но никто из товарищей не видит спрятанное лицо, а стонов захаровых тоже никто не слышит: солдаты Стёпку слушают да смеются…

А вскоре уже всех сон сморил, костерочки приугасли, тлеют потихоньку, дымков тоненькие струйки поднимаются к небу и растворяются в нём, уже потемневшем. А до рассвета уже всего ничего осталось, и что этот день принесёт – никто не знает, окромя Господа.

Шаутбенахт тоже не знает. Он сидит на валуне, под сосной на взгорочке, смотрит на лагерь, на море, на тлеющие огоньки. Людей, его сопровождавших, он отослал отдыхать, самому тоже не мешало бы, да только мысли беспокойные мятутся в голове, и вопросы, вопросы, на которые надо отвечать, да нет у него однозначного ответа… Когда начиналась эта очередная партия с соперником сильным, давно уже знакомым и даже изученным, шаутбенахт был куда увереннее, чем сейчас. Обо всей предыдущей жизни что говорить, – всяко бывало. И проигрывать приходилось, и одолевать, но вот в последнее время, всю недавно окончившуюся зиму ему удавалось одерживать только победы. Неудача была только минувшей осенью, да и то – неудача ли? Просто его фигуры натолкнулись на хорошую защиту в этом самом месте, где он сейчас находится. А ведь он надеялся на прорыв именно здесь. И нет других вариантов. Противник это знает, и снова, почти год спустя, – впереди заслон. Так что правильно мы тогда сделали, отойдя малыми силами, не вступая в бой. Вовремя Боцис оценил свои возможности и не ввязался в битву, заведомо проигрышную. Теперь сил поднабрали, а противник – тот же и на том же месте, правда, уже