Гишпанская затея или История Юноны и Авось - Николай Сергиевский

огромными зеркалами, тридцатью-пятью меньшими и с пятнадцатью разноцветными стеклянными столовыми досками. Затем был интервал, в котором важно шагала шеренга распорядителей-чиновников. За ними опять двигались носильщики, неся роскошный горностаевый мех в виде мантии, меха чернобурых лисиц, куски золотой парчи, бархата, сатина, сукон. Потом, высоко поднятый на руках, важно двигался, сверкая драгоценными камнями, Екатеринин бронзовый слон-часы. За ним двигались электрическая машина и выложенные зеленым сукном ящики с множеством самых разнообразных предметов: микроскопом, золотыми и серебряными часами, охотничьими ружьями, пистолетами, саблями, медалями, книгами, картами. И завершая эту часть шествия, двигались кулибинские фонари. Дальше был опять интервал, а за ним медленно шествовал Резанов, неся шкатулку на вытянутых руках, эскортируемый двумя мецуке. За ним шагали в ряд четыре кавалера посольства, эскортируемые двумя гокейнсами. Завершала шествие толпа «оппер» и «ундер-толков».

С подобающей ему торжественностью шествие медленно двигалось по направлению к приготовленному японским правительством для принятия первого представителя русского царя «прелестному уголку», который, судя по началу пышного приема Резанова на японской земле, обещал быть по меньшей мере каким-нибудь загородным губернаторским дворцом, утопающим в цветах окружающего его парка. Но по мере приближения к этому прелестному загородному уголку, Лангсдорф, отличавшийся удивительно тонким нюхом, вдруг повел по воздуху своим маленьким носом-закорючкой и с удивлением переглянулся с товарищами. Те тоже повели носами и, вместо тонкого аромата цветов, явственно ощутили вонь тухлой рыбы. И чем ближе шествие придвигалось к «дворцу», тем вонь становилась явственнее.

Удивительного в этом ничего не было. Вонь неслась с рыбного рынка на острове Десима, где находилась голландская фактория, а как раз напротив рынка в конце острова, отделяемого от берега узким проливом, и находился «прелестный уголок», оказавшийся пустым двором с простым небольшим домом посредине, окруженным, вместо парка, бамбуковым тыном футов в десять вышиною. Японцы с большой предупредительностью позаботились об охране покоя, как они выразились, своего высокого гостя. Против главных ворот в тыне, выходивших на берег пролива, стояли в две шеренги саженей по 50 длиною караульные солдаты. Фланги этих шеренг упирались с обеих сторон в караульни. Против вторых ворот, выходивших в небольшой переулок, который вел к городу, тоже стояла караульня, набитая полицейскими и солдатами из войск князя Омура при восемнадцати офицерах. На горе вблизи дома поставлена была третья караульня и по горе разбросаны были пикеты. Когда Резанов со свитой вошел во двор и ворота с визгом захлопнулись за ним, он понял, что попал попросту в почетную тюрьму.

В доме легкой постройки было девять комнат, отделенных одна от другой или бумажными перегородками, или просто лакированными ширмами. Покоя в этой по-японски довольно хорошенькой тюрьме, разукрашенной всякими безделушками, трудно было ждать. Что происходило в одном конце дома, было слышно в другом.

Жизнь потянулась нудная. Слащаво любезные чиновники толклись в доме с утра до вечера, глазея на великолепные царские подарки и приходя в детский восторг от электрической машины, издававшей легкий треск и искры, когда они трогали ее шарик. Если же Резанов выходил на двор, сотни глаз из-за тына следили за каждым его движением. В виду таких стеснений, он продолжал нервничать. На все вопросы, когда же ему будет дана возможность видеть микадо или хотя бы губернатора, чиновники, всасывая воздух от избытка почтения, с поклонами отвечали: когда придет ответ из Иеддо. В Иеддо находился верховный совет и жил сиогун, главный начальник над множеством удельных князей и верховный повелитель страны, фактически управлявший ею вместо сына неба, микадо, жившего в Миако и занимавшегося больше материями умозрительного свойства. Сиогуну были посланы копия с царской грамоты и перевод ее на японский, сиогун должен был снестись по этому исключительному важному поводу с Миако, и на все это требовалось много времени.

Чтобы скоротать его, Резанов, основательно уже подучивший японский язык в пути, занялся составлением русско-японского словаря, впоследствии изданного Академией Наук в Петербурге. Японские чиновники охотно помогали ему в его работе, так же охотно делились с ним сведениями, касавшимися истории и географии страны, сами с жадным любопытством расспрашивали про Россию, но всяких разговоров, имевших отношение к приезду русского посольства, избегали, как огня.

Кроме чиновников и караульных офицеров, Резанову разрешено было видеться с приезжавшими его навещать офицерами с «Надежды», а также с директором голландской фактории Деффом, зачастившим к своим новым русским соседям и проявлявшим необычайную любезность.

Свидания его с Резановым происходили в присутствии караульных офицеров, разговориться было трудно, но тем не менее Резанову не раз удалось пооткровенничать со своим голландским гостем, который выслушивал жалобы русского посланника с большим интересом и видимым сочувствием. От Деффа Резанов, между прочим, узнал, что японцы с Кадаем, привезенные в Японию Лаксманом, томятся в тюрьме, в которую их заперли сразу после того, как Лаксман сдал их правительству, – предсказание покойного Григория Ивановича оправдалось. Факт этот стал известен и японцам на «Надежде» чрез земляков-торговцев, каждый день приезжавших на русский корабль, и они стали умолять чрез офицеров, чтобы Резанов не отдавал их нагасакским властям. С отчаяния Тадзиро, учитель Резанова, пытался зарезаться бритвой, но его успели спасти. В виду этого случая и опасаясь, как бы все четверо японцев на «Надежде» не покончили с собой, Резанов, как ему ни тяжело было отказать в просьбе Тадзиро, наоборот, вынужден был настаивать, чтобы японское правительство поскорее приняло от него своих граждан, доверенных ему русским императором. И после этой истории он еще больше стал нервничать.

Между тем, время шло, японский словарь был составлен, начался четвертый месяц пребывания в мегасакском плену, а дело Резанова не двигалось, японцы все любовались подарками, подставляли носы к шарику электрической машины и визжали, как дети, и все это день ото дня становилось нестерпимее. Наконец, в один прекрасный день ему объявили, что из Иеддо приехал представитель сиогуна, «великий сановник» Ито, который скоро даст аудиенцию великому послу. Начались бесконечные переговоры о церемониале аудиенции. Прежде всего от Резанова потребовали, чтобы, представ пред лицом великого сановника, он встал пред ним на колени по обычаю японцев. От этого Резанов категорически отказался, сказав, что по обычаю европейцев он просто отвесит должный поклон, приветствуя великого сановника. Мялись-мялись, наконец, согласились, но потребовали, чтобы великий посол предстал пред великим сановником без своей свиты и сняв предварительно шпагу, объяснив, что по японским понятиям явка при шпаге символизировала бы во время такого свидания недоверие и могла бы повредить Резанову во мнении великого сановника. Резанов согласился. Вообще, в дальнейшем он проявил большую уступчивость, соглашаясь на все мелочные требования, не клонившиеся Явно к умалению достоинства его, как представителя русского царя.