Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

много собралось, что число людей определялось цифрой предел знания. Все вместе напали на Келилгу и убили страшного копьями. Правда, и Келилгу убил многих. Энканчана, например, ударил лапой. С тех пор он и стал Кивающий.

Ох, как все непросто, думал Лоскут.

Представлял: нарты, лодки, наконец сани.

Видел мысленно Якуцкий острог, Илимский. Енисейский. Потом – Нарым. Потом Сургут, каменный Тобольск с дивным кремлем, отстроенным пленными шведами. Верхотурье, Соль Камская, Кайгородок, Тотьма. А за Ярославлем уже и никаких вожей не надо… Там – Москва… Там вечный шум на Пожаре.

Вот только зачем туда? Отец зарезан, единственный брат зарыт в сендухе. А царь Алексей Михайлович, он же Тишайший, Соборное уложение подписал. Теперь бегай, не бегай, никаких тебе урочных лет! Попался стрельцам, вернут прежним хозяевам.

Если воли искать, то не с Юшкой. И не на Руси.

Прав, наверное, Семейка – наша река, надо на ней садиться.

Вдруг увидел себя целовальником при Дежневе. А что? Разве не заслужил? Поставлю деревянную избу, отгромлю у коряков какую бабу. У коряцких баб глаза вразлет, взор странен. В избе тепло, багрецы в небе. Тоскливо и сладко воют собаки. Чай пауркен. Воля!

Вот обошел Семейка Необходимый нос.

За этим носом только вода, уже ничего нет, кроме воды и льдов.

Чайка летит в море, но скоро возвращается с испугом. Неужто правда нет дальше уже никакой земли? А если есть, то кто может жить там? Может, чюхчи? Гришка видел одулов – рожи писаные, якутов, кривоногих кереков. Воевал с коряками, дружил с робкими анаулами, с хмурыми ходынскими мужиками, а вот настоящих чюхчей никогда не видел. Говорят, у них зуб рыбий в верхней губе. Считают, красиво. Завидовал Семейке: он первым прошел в Заносье, загадочен.

Вздохнул. Глядел в малый костерчик.

Вдруг в ночи хруст. Крикнул, поднимаясь:

– Кто?

С непонятной усмешкой выступил из тьмы Васька Бугор. Сразу видно, что шел быстро: кафтан на груди распахнут, голос с придыханием:

– В карауле? Двинянина опасаешься? Это правильно.

Из урасы, заслышав голоса, вышел Дежнев.

– Ты, Васька?

– Ну.

– Зачем ходишь ночью?

– Тоже опасаюсь.

– Чего?

Бугор отвел глаза в сторону:

– Шум у нас. Опять большой шум.

– Наверное, коргу делите? Или нашли ложную грамотку?

– Была ли та грамотка?

– Была, Васька.

Ночь. Глухо. В такую ночь, холодную, ясную, предвещающую скорую зиму, все живое спит, набирается сил для будущей зимовки. Зима на Погыче долгая – в пургах, в снежных заметах. Дежнев зевнул в ладошку:

– Чего шум-то?

– Дикующего поймали. Пытать хотят.

– Да зачем?

– Серебра хотят, рухляди мяхкой, знаков золотых. Может, узнают, где какие неизвестные стойбища. Все отберут, полуземлянки разрушат.

– Мало взяли с корги?

– Выходит, мало.

– А дикующий? Он ходынец? Или анаул? – насторожился Дежнев – Если ходынец, его пытай не пытай, он ничего не скажет.

– Этот скажет. Его не спрашивают, он все говорит.

Дежнев тревожно поднял голову:

– Чекчой?

– Он, подлец. Глаз стреляной.

– Где поймали?

– Сам пришел.

– Как сам?

– А пришел, никто его не тянул. Наверное, рядом другие ходят, потому что ведет себя смело.

– Может, не к вам шел?

– А теперь уже все равно.

Дежнев остро взглянул, крикнул:

– Артюшка! Поднимай людей!

– Всем идти? – выглянул из урасы Солдат.

– Нет, пойду я. И Гришка пойдет. А вы сидите и слушайте. Ударит пищаль за мысом, тогда решайте.

Кивнул Лоскуту:

– Идем.

Шли в темноте.

Ноги зарывались в галечник, ломалась под сапогами обсохшая морская трава.

Свет увидели издали. Дров в лагере Двинянина не жалели, не зимовать: костры за мысом поднимались высоко, весело. У крайнего наклонился над котлом зверовидный Фрол. С ним Тюнька Сусик. С ними Анисим Костромин в окладистой бороде. Черпали из котла деревянными ложками. Увидев Дежнева, оглянулись.

Юшка Двинянин сидел на удобном пне, как в хитром кресле. Кафтан распахнут, шапка на коленях, в руках нож с куском мяса, глаза дичат. Князец Чекчой у ног. Сидел на холодном галечнике. А руки для осторожности связаны на животе.

Гришка вдруг остро понял любопытство Чекчоя.

Вот жил непричесанный, ловил в сендухе диких олешков, зверя стрелял, пел долгие песни, собирал на корге богатый зуб, резал из того зуба болванчиков. Потом пришли русские, выстрелили один глаз, посадили в казенку: пусть родимцы несут ясак, вы государю задолжали за многие прошлые годы. А он не знал, что под царем живет, что царю должен. Ко всему, зверь ушел, рыба ушла. Видно, все живое проиграл в тот год дед сендушный. Ничего людям не оставил, кроме гнуса и голода. Когда родимцы, упав от голода, перестали уже шевелиться, увидел Чекчой молодого оленного быка. Тот случайно забрел на стойбище, шевелил ноздрями, пытаясь понять, почему от людей пахнет по-другому, не так, как прежде? Вот повезло Чекчою: убил быка. Сварил густой бульон, стал давать людям по ложке. Целую неделю выздоравливали.

Помаленьку выздоровели.

Чекчой и сейчас, как всегда, вертел черной головой.

Радовался кострам, свету. Даже Двинянин изумленно кивнул:

– Ну, прямо не человек, Семейка. Прямо не князец, а ширкун какой-то.

Остановясь в трех шагах, Дежнев невольно возвысился над Двиняниным. Некоторые казаки, не облизав, ложки побросали. Впервые пришел Дежнев в их лагерь, дивились. Только Юшка, откусив от дымящегося мяса, отвернулся. Этим как бы подчеркнул незначительность Семейки.

– Вернемся в Нижний, всех созову, – видно, продолжал какой-то прерванный появлением Дежнева разговор. – Сядем в круг в уютном дому вдовы десятника Коновалова. Он обширен, все разместятся.

Весело вздохнул:

– Вдова – женщина умелая. Устроит стол богатый. Будет на столе заяц поджаренный в шкварках, голова свиная цельная под чесноком, потрох лебяжий с шафраном, шейка опять же лебяжья, а по шейке тапешки, тапешки – калачики в масле, пряжены ломтями. А для Сусика отдельно – утка верченая, если раньше не пробовал. Опять же, зайцы в рассоле.

Неторопливо поднял голову:

– Семейка? Чего пришел?

– Своего аманата ищу.

С усмешкой откинулся на удобные корни:

– Вот правда, Семейка, почему так? Я как что ни найду на реке, так все твое.

Ухмыльнулся:

– Может, князец и твой, только ты не сумел его сохранить, – значит, потерял на него право.

Весело предложил:

– Купи!

– Кого? Чекчоя?

– Ну да. Почему нет?

Лихо подкрутил усы, продолжая насмешничать:

– Смотри, это не простой ходынец. Это князец полярный. Бляха на нем. Большая, серебряная. Хочешь, продам вместе с бляхой? Только это будет дороже. Зато ты, Семейка, будешь вечерами говорить с иноземцем. Ты ведь любишь с иноземцами говорить, да? Считай, повезло тебе.

Выдохнул изумленно:

– Ну, не князец, а птица короконодо! Тебе он многое расскажет, – кивнул. – Ты ведь тоже горазд болтать. Может, выведет тебя на серебро. Ты торопиться не любишь, может, правда выведет тебя на серебро. На Руси, сам знаешь, с белым металлом плохо – перечеканивают в деньгу гамбургские рейхсталеры.

Сплюнул изумленно:

– Ну правда, купи! Устал я от этого иноземца.