Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

гренадерской роте Помпей впервые видит близко Елизавету Петровну. Она с подругой своей Салтыковой приехала в ночь; из кареты выгрузили, отнесли в отдельную комнату припасы и вина; туда же позвали старослужащих гренадер, и среди них нового приятеля Помпея — Петьку Грюнштейна, из крещеных евреев. Пировали до утра, а после Грюнштейн похвалялся, что оказался охочей до любви цесаревне весьма приятен. Врал, должно быть...

Умирает Акулина, трехлетиям дочь Матвея и Марии Потаповых.

[1740] Торговля Тихона Васильева вконец разлаживается, кредиторы требуют возврата долгов — хоть в петлю лезь. Но тут, на удачу, проезжает через Москву Илья Косоротов (уже ротмистр), направляющийся по заданию правительства в Джунгарию и Кашгарию склонять тамошних властителей к вечной дружбе (а не захотят дружить добром, так силой заставим!). Тихон знаком с Косоротовым давно — лет десять назад тот заезжал рассказать матери о погибшем в Хиве сводном брате Андрее — и теперь подряжается сопровождать его; продает имущество, расплачивается с долгами — и айда!

В ответ на многие жалобы Ага-Садыка егермейстер полковник Трескоу выставляет стражу следить, «чтобы слоновщика, как поедет на слоне, не бранили и каменьем и прочим не бросали».

Умирает императрица Анна Иоанновна, на русский престол «восходит» двухмесячный Иван VI, сын принца Антона Ульриха Брауншвейг-Люнебургского и Анны Леопольдовны Мекленбургской, правнук Ивана V. Современники, не беря в расчет двух первых Иванов на московском престоле, часто именовали младенца Иваном III, и впоследствии, дабы избежать путаницы, его стали называть Иваном (Иоанном) Антоновичем. В приближении смерти императрица успевает назначить регентом при младенце Бирона, уже не графа, а герцога Курляндского, Лифляндского и Семигальского. Сей властелин так и не выучил язык народа, которым собирается распоряжаться еще по меньшей мере семнадцать лет.

Крепостной Захарка, сын горемычного прапорщика Репьева, утекает от притеснений к ногаям.

Шведский посланник Нолькен предлагает цесаревне Елизавете Петровне содействие в захвате трона — в обмен на возвращение Швеции земель, отвоеванных Петром 1. Елизавета отвечает отказом.

Бирона низвергают: явились ночью, позволили надеть поверх халата подбитый горностаями плащ и отвезли в Александро-Невскую лавру: позже переправили в Шлиссельбург, а потом уж, лишив имущества и попугав четвертованием, сослали с семьей в городок Пелым, что в Тобольской губернии. Бразды правления достаются матери младенца-императора Анне Леопольдовне. Бирона свергли, немецкое правление осталось.

[1741] Погребают по истечении двух с половиной месяцев после смерти восьмипудовое тело императрицы Анны. По льду Невы идут с факелами 2222 рядовых полевых полков, за ними — 86 рейтар лейб-гвардии Конного полка с протазанами, за ними — 128 гренадер (и среди них Помпей Енебеков), за ними — трубачи и литаврщики, за ними — депутации от сословий и разных ведомств, одетые в черного цвета длинные епанчи и черные же шляпы и перчатки... Затем в сопровождении маршальства следуют сани с гробом, которые везут запряженные цугом восемь лошадей, и едут экипажи правительницы Анны Леопольдовны, се мужа Антона Ульриха, цесаревны Елизаветы Петровны и прочих. Император за младостью в процессии не участвует.

Мансур находит подход к нужным людям, делает богатые подарки и получает тимар на западной окраине Османской империи, вблизи валашской границы.

Лейтенант смоландской кавалерии Юхан Адольф Тальк выезжает к месту службы; час настает — шведский воздух пропитан жаждой реванша за унижения, которые претерпели от русских.

Земфира рожает Ага-Садыку дочь Мариам, и он, как положено, сам читает младенцу в правое ухо азан.

4 августа Швеция объявляет войну России, которая, согласно юлианскому календарю, живет еще в 24-м дне июля.

Феодосий Барабанов бежит с каторги, зарезав двух солдат.

В конце сентября прибывает в Санкт-Петербург посольство от Надир-шаха; присланные с ним в подарок правительнице Анне Леопольдовне четырнадцать слонов попадают в попечение Ага-Садыку. С посольством возвращается на свою вторую родину Ходжа Нефес с беременной молодой женой Шаандухт; в их багаже на дне кованого сундука лежат песочные часы с надписью МЕМЕМТО МОRI.

К концу осени превращение Фернао в Федора Ивановича совершилось окончательно: даже разрез глаз, по мнению русской родни, выровнялся. Но забредавшие в Архангельск узкоглазые самоеды по-прежнему принимали Федора Ивановича за своего.

Вечером 24 ноября он сидел и кушал сушеную треску с воюксой — поморской приправой, которую делают из печени северной акулы. На другом конце длинного стола старший сын Иван читал вслух Псалтирь. У стены на медвежьей шкуре возились младшие — Машка и Николай. Белобрысый потомок китайских рыбаков завладел отцовским костылем и норовил поддеть присевшую на корточки сестру. Наконец ему это удалось, Машка плюхнулась на пол, сморщила кукольное личико, разревелась. Федор Иванович оторвался от трески и легонько стукнул ладонью по столу. Потомство сразу угомонилось. Отец семейства строго обвел взглядом комнату, вынул из-за обшлага платок, вытер руки, откинулся назад и в одно мгновение задремал. Неслышно вошла жена Татьяна с крынкой молока, налила в миски, положила возле каждой ломоть хлеба. Чада рядком уселись за стол и тихо поели. Татьяна развела их по постелям, погрозила пальцем, чтобы не шалили; потом взбила пуховики в маленькой супружеской спаленке, подобрала с пола костыли и тронула мужа за плечо. Федор Иванович, будто не спал, посмотрел осмысленно, спросил:

— Почивать?

Взял костыль на левую сторону, правой рукой обнял за талию жену, повел в спальню. И в эту ночь они зачали сына. [24 ноября (5 декабря) 1741; 27 кислева 5502; 27 рамадана 1154]

Глава ДОБРО (VII),

которая начинается описанием переворота,

 приведшего к власти Елизавету Петровну,

 и забегает в год 1763-й. опережая события главы ЕСТЬ

Санкт-Петербург — Окрестности Гельсингфорса — Зайсанская долина — Штеттин — Перевал Хамар-Дабан — Урочище Табак-Темурлян — Митава — Великий Устюг — Черкасск — Орск

[24 ноября (5 декабря) 1741; 27 кислева 5502; 27 рамадана 1154] Гренадер Преображенского полка Помпей Енебеков сменился с караула и направился к полковому доктору: зуб болел так, что хоть криком кричи, щеку раздуло — и хотелось расковырять нарыв багинетом. Доктор задумчиво постучал по зубу квадратным ногтем и начал подготовку к операции. При виде лязгающих, сходных с кузнечными инструментов, в металлических боках которых матово отражались огоньки свечей, Помпею стадо совсем худо. Разложив страшный набор, доктор поднес ему водки в глиняной кружке, велел сесть в специальное кресло, положив руки на подлокотники, — и крепко прихватил их сыромятными ремнями.

— Рот шире раскрой, — сказал он с заметным немецким акцентом и подступил к Помпею с клещами, рассчитанными на двуручный ухват...

В казарму Помпей возвращался, пошатываясь как после хорошей попойки. В известном