Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

24 августа (4 сентября) бесславно капитулировала шведская армия, окруженная русскими в районе Гельсингфорса. До того безнадежно отступали: казаки пощипывали отстающих — тех. кто не сдавался, беспощадно рубили. Под лейтенантом Тальком убило лошадь, и он бился в пешем строю. Когда поняли, что из русского мешка не выбраться. он, верный каролинской чести, решил драться до конца, а при неизбежности плена пустить себе пулю в голову. Поэтому, когда приказали сложить оружие и шведские знамена под барабанный бой понесли к ногам командующего русской армией фельдмаршала Ласи, Тальк покинул осажденный лагерь. Он миновал казачьи разъезды и еще какие-то посты и к вечеру забрел в чахлый лесок, где надеялся пробыть до темноты. Но едва устроился на повышенном дереве, послышались голоса. Тальк раздвинул ветви и увидел сквозь листву людей, которые собирали валежник. Он сполз в яму из-под вывороченных корней, вынул из ножен шпагу, взвел курки у пистолетов и стал ждать, положившись на Бога. Вскоре голоса затихли. Он не утерпел и выглянул снова: перед ним — можно дотянуться рукой, а уж шпагой тем более — зеленело пятно русского мундира. Солдат справлял малую нужду, и на его лице плавало глубокомысленное выражение, характерное при этом нехитром процессе для мужчин всех народов во все времена.

Замешательство Талька длилось долю секунды. В следующее мгновение он погрузил в пятно шпагу. Внутри солдата что-то лопнуло; он рухнул, как сноп. Звук лопнувшего сердца словно прорвал завесу тишины - лес опять наполнился голосами: русские были повсюду. Выдержка изменила Тальку, и он побежал, не разбирая дороги. Лесок вдруг кончился, он обнаружил себя посреди бивака; сидящие у костров люди с неподдельным изумлением поворачивались к нему. По инерции пробежал еще немного, и наконец его обступили плотным кольцом. Самое время было застрелиться, и Тальк поднял руку с пистолетом к виску, явственно представляя, как через секунду забрызжет мозгами русские сапоги.

— Офицер, не делайте этого, подумайте. — сказали по-шведски из казавшейся ему на одно лицо толпы. — Умереть никогда не поздно. Вы молоды — все может измениться.

Тальк поднял на говорящего глаза, уже прикрытые в предсмертном томлении, и этой заминки хватило, чтобы решимость иссякла.

В сентябре вместе с другими пленными и захваченными шведскими знаменами его доставили в Санкт-Петербург.

Столица со вкусом праздновала победу. Императрица, веселая, румяная, в преображенском кафтане и панталонах в обтяжку, позволявших показать идеальную в пропорциях фигуру, успевала повсюду; ее неотлучно сопровождал почетный конвой лейб-кампании, капитаном коей она себя назначила. Так теперь называлась гренадерская рога, внесшая Елизавету в Зимний дворец. Лейб-кампания получила знамя, а лейб-кампанцы потомственное дворянство, поместья и гербы с надписью «За верность и ревность»; поручики и подпоручики стали генералами, прапорщики — полковниками, унтеров и рядовых произвели в офицеры. Словом, Елизавета оказалась благодарной правительницей, что в русской истории редкость. Лейб-кампанцев перевели в казармы у самого дворца; императрица по-прежнему являлась к ним запросто и радушно принимала их у себя.

В одночасье судьба открыла дорогу в высший столичный свет трем с лишним сотням человек — храбрым и бесцеремонным, хорошо владеющим оружием, уверенным, что они соль земли. Если они обнаруживали приглянувшиеся места занятыми, то брали желаемое силой. Число дуэлей увеличилось многократно — дуэлей, к которым более подходит русское слово «поединок». Цель западноевропейской дуэли — демонстрация неустрашимости бойцов, цель русского поединка — убийство. Европейские дуэлянты штудировали кодексы, смысл которых в конечном итоге сводился к заботе о сохранении жизни противников, русские поединщики о кодексах только слышали и договоренности сводили к условию «биться до повалу».

1 декабря подпоручик Помпей Енебеков заколол лифляндского выходца барона Бамберга. Виноватым себя не чувствовал: поединок был честным. Причиной послужил спор об изобретении водяного колеса. Бамберг полагал, что заслуга эта принадлежит немцам, Помпей с ним не согласился. Потом зашла речь о родоначальниках обычая пить кофе, и здесь мнения тоже не сошлись. Потом заспорили о хлебе, немецком и русском, с чего перешли на мучной помол и снова вернулись к водяным колесам. К момент, когда этот круг завершился, оба напились, поэтому не нашли ничего лучшего, как безотложно дуэлировать. Их собутыльники встретили это решение радостными воплями. Спустились к Мойке, утоптали снег на пятачке посреди реки и обнажили шпаги. Зрители встали по краям, но долго наслаждаться представлением не пришлось: в первом выпале Помпей проткнул лифляндца насквозь. Трое суток его продержали на гауптвахте, а на четвертые императрица велела ехать «на охлаждение» в дарованное год назад вологодское имение, в котором он до сих пор не удосужился побывать.

В эти дни отряд ротмистра Ильи Косоротова стоял у перевала Хамар-Дабан. Поход не заладился сразу. Едва двинулись из Семипалатной вверх по реке Чар-Гурбану, как взятые в экспедицию проводниками казахи умыкнули лодку с запасами пуль и пороха. Казаки погнались за похитителями и в азарте утопили в камышах еще одну лодку. Да потеряли двоих человек, пронзенных стрелами с черным оперением. Мертвых похоронили на пологом берегу и двинулись дальше. У хребта Калба пересели на лошадей и зверей (так, не мудрствуя, русские называли верблюдов), прошли между скал, цепляя шапками облака, и спустились в Зайсанскую котловину. Здесь Косоротов решил дать людям трехдневный отдых.

Стали лагерем, забили купленных у пастухов баранов. До отвала наелись свежего мяса, а на второй день у четверых открылись язвы, начался жар, тяжкий кашель. Больных погрузили на телеги и все-таки снялись с места, но назавтра хворала уже треть людей. Стремясь сберечь остальных, Косоротов принял жестокое решение: разделил отряд надвое, предоставив заразным самим бороться с болезнью. Но и это не помогло: число хворых увеличивалось, здоровых считали по пальцам. Начались смерти. Первых умерших погребали с отпеванием; но как заболел отрядный поп, стали хоронить, как попало, а потом вовсе закапывать перестали — сталкивали с обрыва в реку.

Когда зараза отступила, от пятидесяти человек, вышедших из Семипалатной, осталось меньше половины. Упрямый Косоротов, которого болезнь миновала, вознамерился идти дальше. Тихон Васильев, весь в струпьях, кой-как одолевший страшную хворобу, без толку пытался его отговорить. Но единственное, на что согласился упористый ротмистр, так это дать людям поднабраться сил. Поэтому к Хамар-Дабану подошли осенью. Косоротов вознамерился лезть в заоблачные выси с ходу, но с той стороны как раз пришел караван и с ним русский купец Лука Жаравин.

— На верхотуре звери шли по снегу. Идти не советую, — флегматично сказал он, посасывая короткую трубочку. — Однако можете и пройти. Но скорее всего, не пройдете...

Косоротов подумал-подумал и не стал испытывать судьбу.

[1743] Зимой