Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

бредущего по обочине нетрезвого фельдфебеля Потапова; фельдфебель погрозил вслед каретам кулаком и маловразумительно выругался. Во второй по ходу движения карете ехала в Россию четырнадцатилетняя принцесса Фигхен, волею русской императрицы Елизаветы избранная в невесты назначенному наследником престола Петру Федоровичу, который еще недавно жил по соседству с Фигхен, в Гольштейн-Готторне, и звался Карлом Петером Ульрихом. Ночью время явилось к Матвею Потапову вновь — в облике смерти, и к утру вся большая семья Потаповых угорела; одного восьмилетнего Архипа откачали.

Но еще чаще время принимало облики рожденных детей.

Две жены Мансура произвели на свет троих сыновей и дочь. Мансур видел их редко, поскольку пропадал на службе в султанском протекторате Валахии; раненая рука напоминала о себе — пальцы, потерянные в Очакове, горели огнем, и Мансур не знал, как это объяснить.

Родились сын и дочь у Афанасия Горелова; дочь умерла во младенчестве, а сын Егорка уже бегал с детьми работных людишек, и за грязью не всегда видна была тонкая пленка, соединяющая два пальца на его правой ножке.

Вдовая Шаандухт вышла замуж за купца Иванова и родила дочку Наденьку, сводную сестру Григорию; перед замужеством приняла православное имя и теперь звалась Марией.

Родились еще двое детей у почтенного слоновщика Ага-Садыка; сам он, однако, доживал последние дни: простудился, когда отлавливали в сыром лесу сбежавших слонов, да так и не оправился (то-то страху навели звери о двух хвостах, когда прошлись, сминая избы, через глухую чухонскую деревню!).

Обзавелся потомством непутевый Захарка; волны жизни донесли его до Казани, там сошелся с бабой вдвое себя старше, перезимовал и уже подумывал осесть надолго, но по весне тщанием полиции был, яко беглый, отловлен и забрит в солдаты; а баба, без него уже, родила дочку, крещенную Глафирой.

Первенца ждал Федор Осадков. Посланный с поручением к валашскому господарю, подружился с придворным чиновником, а у того имелась на выданье дочь Тереза. Свадьбу сыграли 21 августа (1 сентября) 1745-го (по совпадению, в этот день Фигхен стала женой цесаревича Петра). По дороге в Россию, не доезжая Плоешти, молодые встретились с отрядом османов. Турки были настроены мирно, даже весело; лишь один, державший поводья изуродованной кистью, глянул хищно — или это Федору показалось? Наверное, все-таки показалось, и два потомка польского шляхетского рода, русский и турок, один другому многоюродный дядя, разъехались в разные стороны.

Женился, наконец, и Помпей Енебеков. Его жизнь в вологодском поместье была скучна и как бы окрашена одним неярким цветом. Начал возводить усадьбу, да бросил за неимением средств осилить грандиозный прожект, портил девок, охотился, периодически рьяно брался за управление хозяйством, но быстро остывал и пускал дело на самотек, опять спохватывался, приговаривал мужиков за лень к суровым карам (а одного, пойманного на воровстве, по пьянке запорол), потом, правда, совестился и одаривал чрезмерно наказанных. Как-то его навестил полковник Петр Грюнштейн, сосланный Елизаветой по соседству, в Великий Устюг, за провинность куда более серьезную, нежели дуэль, — якобы пытался с другими лейб-кампанцами устроить нечто вроде Верховного тайного совета и делать от имени императрицы высокую политику. Как пересела Елизавета с плеч гренадер на царский престол, мерещились ей заговоры против собственной персоны; доходило до ночных кошмаров, и был назначен специальный камердинер, которому вменили в обязанность сидеть у постели и, если случится у императрицы во сне беспокойство, будить ее прикосновением ко лбу и шептать ласково: «Лебедь белая...»

С Помпеем, однако, Грюнштейн о политике не говорил, зато пили беспробудно, и, когда приятель отбыл к месту назначенного пребывания, Помпей был едва живой. Затем он сам отправился к Грюнштейну в гости, и опять пьянствовали безмерно и куролесили так, что Устюг ходил ходуном. Каждый день выдумывали что-то новое: однажды перебрасывались в карты, условившись, что проигравший возьмет замуж девицу, которая первой придет к заутрене. Несчастный жребий выпал Грюнштейну. С ночи явились на паперть церкви Дмитрия Солунского, распугали ранних нищих и задремали в живописных позах. Помпей очнулся от шороха одежд и увидел, как подхрапываюшего Грюнштейна обходит девушка в казакине и повязанном на лоб платке; смешливые глаза блестели — вот-вот расхохочется. Он растолкал товарища и пошел выяснять у старух, кто такая. Оказалось, дочь местного батюшки, прислуживает в церкви. Когда вернулся, Грюнштейна след простыл. Помпей разыскал его на квартире и потребовал выполнять уговор. Тот вяло отбивался: дескать, много пили вчера и потому не помнит, о чем уславливались. Помпей не сильно настаивал; а девушку захотел увидеть еще раз. Вечером пришел в церковь, на ектенье встал с ней рядом. Так и познакомились. На Успение Богородицы он прислал Грюнштейна сватом, в октябре сыграли свадьбу, и Елизавета Хлябина стала Енебековой.

В тот же год припозднившийся в России шведский лейтенант Тальк получил разрешение вернуться на родину. С собой увозил Анну, дочь ветеринара Франца Брюна, курляндского выходца, — признанную немецкой колонией красавицу с молочно-розовой кожей, однако ж, на русский взгляд, чересчур рыжую и костлявую. На свадьбе гуляли все ярославские немцы, и не счесть было выпитого пива и съеденных кровяных колбас.

Но до Швеции Юхан Адольф не доехал. То ли пребывание в плену испортило его характер, то ли вскружило голову предощущение родного воздуха, но на постоялом дворе он повздорил из-за лошадей с правительственным курьером и поколотил его тростью, а потом нанизал на шпагу подвернувшегося под горячую руку смотрителя. Вышло чистое смертоубийство.

Суд был нескорый, действовали непонятные пружины. Сначала держали в сыром подвале, грозили урезать язык и вырвать ноздри, после сменили гнев на милость и вернули в Ярославль под надзор местных властей. Тальк вообразил, что в этом и есть наказание, и зажил прежней жизнью, но внезапно из Санкт-Петербурга прискакала эстафета с предписанием, согласно которому его заковали в кандалы, бросили на телегу и повезли в Тобольский острог. А беременная жена, веснушчатая Анна, как-то сразу переставшая быть красавицей, осталась в Ярославле, при батюшке своем ветеринаре Брюне.

[1747] Через год, лето в лето, в Черкасске, казачьей столице, остановилась на отдых идущая из Азова команда инвалидов, отпущенных домой за ненадобностью. Сопровождай ее драгуны под началом юного корнета, весьма огорченного такой небоевой задачей. Себя корнет ставил высоко и предназначал исключительно для важных дел: например, мечтал захватить турецкого бея и самолично доставить его перекинутым через седло в Петербург. Да въехать на плац, когда императрица проводит смотр войскам, и бросить бея к ее ногам. То, что нынче с турками мир, корнету не нравилось. Но война могла начаться в любой день, и было бы обидно оказаться вдалеке от событий,