Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

Калек разобрали на постой. Старик Смурный взял четверых и даже посидел с ними часок (хотя в последнее время редко покидал постель), выпил чарку и поговорил о турке, но быстро утомился и удалился в спаленку, оставив распоряжаться внучку Прасковью. Ближе к ночи пришел посмотреть, как устроены инвалиды, скучающий и всем недовольный корнет. Обвел взглядом горницу и встретился глазами с Прасковьей. Смутился и спрятал замешательство за усмешкой, тронул (ах, как хотелось подкрутить, да нечего было!) жидкий ус. Несмотря на походное состояние, корнет благоухал духами, которые армянские купцы привозили в Азов морем. Мундир на нем сидел ладно, горжет сверкал серебром, красно-белый офицерский шарф туго стягивал талию. Прасковье он показался существом сказочным. Она поставила оловянную стопку на поднос, подала с поклоном. Корнет взял стопку белой ручкой и лихо опрокинул водку в рот — так лихо, что самому понравилось.

— Крепка! — молвил баском.

Опять встретились глазами, и, словно ожегшись, развели взгляды. Корнет держался тертым воякой, но был еще мальчишка — неловкий, грубоватый. Весь его галантный опыт ограничивался визитами в Азове к вдовой солдатке. Вооружившись им, он дождался, пока Прасковья выйдет в сени, пустился за ней и обнял сзади. В ответ получил звонкую оплеуху. Девушка выбежала на двор. Корнет вышел следом и уставился в темноту.

— Эй, ты где, эй?! Я не хотел тебя обидеть...

Прасковья стояла в тени у плетня и наблюдала за ним.

— Ну что же ты? Я же по-хорошему хотел, — пробормотал корнет и пошел прочь со двора.

Утром инвалидная команда двинулась дальше.

[1748] Еще через год корнет — Петрушей Рябцевым его звали — опять проезжал через Черкасск, на этот раз к новому месту службы. Папенька, чиновник в Петербурге, выхлопотал сыну назначение в столицу. Прасковью уже просватали, и казалось бы, где тут место амурам... Но жених как на грех уехал в Воронеж, долго не возвращался, и она устала ждать, а в доме, кроме глуховатого старика Смурного, не было мужчины, чтобы дать корнету от ворот поворот. Да и повзрослевший корнет был не промах: перелез в темноте через плетень, подобрался под открытое окошко, постучал. Прасковья выглянула и ахнула. Ей бы сразу запахнуть ставни, но она стала слушать. Будто продолжатся тот вечер, когда корнет бродил по темному двору и звал ее. Звал, искал и — нашел. Она стояла в оцепенении и не знала, как поступить, что отвечать ему — и отвечать ли вообще.

А корнет был упорен. Слова на бумаге теряют аромат. Но сказанные — и услышанные — южной ночью, они бьют в голову, как крепкое вино. Прасковья не выдержала, уступила, позволила ему влезть на подоконник. Хотя и тогда еще было не поздно — крикни, и сбегутся казаки. Но не закричала — только отталкивала настойчивые руки. А потом, когда прижал ее к стене и отступать стало некуда, отвернула в сторону губы — и его губы нашли ее шею. Дальше обмякла и уже ничего не понимала. Спросила, когда корнет успокоил дыхание и затих:

— Вы... уедете?

— Я... не один... Вместе... уедем. Будем жить в Петербурге... Отец долю с доходов выделит — не сомневайся (будто она о чем-то просила). Определюсь в полк, квартиру снимем. Есть очень хорошие квартиры... Экипаж наймем... Матушка благословит... Поженимся...

Он еще долго шептал этот вздор — сам веря в невозможное. И она, наконец, поверила тоже. Вскочила вдруг:

— Бежать сейчас нужно, пока ночь.

Он растерялся: не думал, что вот так безотложно — на словах все было достижимо, а на деле понятия не имел, с чего начинать. Да и хотел ли он по-настоящему увезти ее отсюда?

— Скорее, скорее, пока не рассвело. — Прасковья заметалась по комнате, собирая вещи.

Теперь роли поменялись: она была деятельна и знала, чего хотела, а он был в тумане.

Выбрались через окно, поскакали вдвоем на его лошади. Прасковья прижималась грудью к спине корнета, и где-то сбоку болтался узел с ее платьями и рубашками.

Хватились Прасковьи не сразу и не сразу поняли, кто виноват. Хотели броситься в погоню, да Алексей Смурный поворошил нижнюю рубаху внучки с пятнами крови — такие вывешивают после брачной ночи на потребу дотошным гостям, — по-стариковски досадливо крякнул и преследовать похитителя запретил.

Позор подкосил старика. Он ни разу более не произнес имени внучки, но все сидел на лавке у окна и смотрел на дорогу — ждал. И однажды его нашли на этой лавке неживым.

А Петр Рябцев честно, как обещал, довез Прасковью до Петербурга. Но, по мере приближения к столице, ощущал все растущую неловкость и часто представлял, как вознегодует отец, как захлопает глазами, не понимая, в чем дело. мать, как отнесутся к дурно воспитанной простолюдинке товарищи по новому полку... Думая обо всех этих неудобствах, он раздражался от взятой на себя обузы и перед самым Петербургом совсем уж точно решил, что жениться не будет, а поселит Прасковью где-нибудь рядом с собой и станет навещать, и денег давать, чтобы ни в чем не нуждалась.

Но даже это благое желание нс осуществилось. Едва Петруша и Прасковья вошли в квартиру на Васильевском острове, старший Рябцев без объяснений понял, что к чему. Было поздно уже, но он властно велел сыну ехать в полк и, когда дверь за Петрушей закрылась, вывел Прасковью на улицу, посалил в коляску и повез куда-то. Все делалось в молчании, и такой ужас испытывала Прасковья, что не смела даже спросить об уготованной ей судьбе. Дрожала, как осиновый лист. Наконец коляска остановилась возле большого каменного дома. Инженер высалил девушку на мостовую, махнул рукой в сторону подъезда:

— Туда иди!

Она повернула голову к дому.

— Погоди, — сказал инженер и вложил ей в ладонь монету. — Тула иди! — Он опять показал на подъезд и прикоснулся тростью к плечу извозчика: — Поехали, любезный!

И Прасковья осталась одна. Улица, на которой она стояла, звалась Вознесенской, а в доме располагалось увеселительное заведение Анны Кунигунды Фелкер, более известной под прозвищем Дрезденша. Эта оборотистая дама приехала в Петербург наниматься в прислуги, однако занялась сводничеством. Дело оказалось прибыльным, и вскоре под дом свиданий был снят особняк, а из Германии выписаны девицы легкого поведения, знавшие, в отличие от местных непотребных девок, политес. Русскими Дрезденша тоже не брезговала, но оставляла лишь тех, которые без труда обучались соответствующему обхождению. Ведь среди съезжавшихся в дом на Вознесенской каждый вечер мужчин