Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

он не хочет верить, что человек с грубыми ладонями, на которых линии судьбы превратились в трещины, — его отец; Антону неприятны исходящие от человека запахи вина и дешевого табака. Позже, однако, потухший взгляд обретенного и тут же потерянного отца будет его преследовать, он станет корить себя за равнодушие и даже постфактум мысленно нарисует романтический образ путешественника и этот образ полюбит — но поправить ничего уже будет нельзя. На прощание отец снимет с себя и наденет на шею сыну цепочку, на которой в пику ненавистной Елизавете, дщери Петровой, носил серебряную полтину с изображением свергнутого Иоанна Антоновича. Дед Брюн, когда экипаж с зятем исчезнет из глаз, сорвет цепочку с шеи внука и швырнет в кусты, ибо он еще не забыл, как по вступлении на престол Елизаветы истреблялась память о бедном младенце-императоре и как за одно хранение такой денежки можно было угодить туда, откуда воротился Юхан Адольф Тальк, он же — Иван Тальков. Антон после отыщет крамольную полтину и будет тайком разглядывать лик царственного ребенка, ничего не зная о нем и не решаясь задавать вопросы.

А если бы он мог в этот вечер перенестись из Москвы в Шлиссельбург и стать свидетелем тамошних событий, то кое-что, наверное, узнал бы. Ибо в грядущую ночь (без одного дня через два года после удушения Петра III) предстояло оборваться жизни Иоанна Антоновича. Впрочем, узнать — еще не значит понять. Молодой солдат Шлиссельбургского гарнизона Егор Горелов был очевидцем происшедшего, но мало что понял. Заполночь гарнизон подняли по тревоге и велели занять позиции подле каземата. Кого обороняют, Егор, конечно, не ведал. В неприятеле гарнизонные с удивлением опознали караульную команду под водительством подпоручика Василия Мировича. Но делать нечего: офицеры отдали приказ, и началась ружейная пальба.

— Освободите государя-императора, и кончим миром! — кричал Мирович. — Иначе я прикажу стрелять из пушки!

— У нас не государь, а государыня! — отвечал ему князь Чурмантьев, главный пристав при Иоанне Антоновиче.

Опять Егор ничего не понял. Но пушку в самом деле развернули в их сторону. Гарнизонные впали в волнение и замешательство. И тогда офицеры Чекин и Власьев исполнили инструкцию Екатерины: «Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командой или один... и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать». Беднягу зарезали бритвой и таким хирургическим путем ликвидировали смысл мятежа: свершилось второе цареубийство за недолгое царствование Фигхен. Егор видел ту бритву: валялась на песке у входа в каземат.

Мирович, убедившись, что Иоанн Антонович мертв, сдался. В Санкт-Петербург, к императрице, помчались курьеры. Труп из каземата вынесли и второпях зарыли у крепостной стены. Мировича без проволочек казнили, пошедших за ним солдат отправили на каторгу, а прочих разбросали по дальним гарнизонам. В ноябре Егор Горелов прибыл в Оренбург.

А Григорий Иванов месяц спустя сошел с корабля в итальянском Ливорно.

С места гибели «Фортуны» он пешком добрался до Мальмё; там в портовом кабаке познакомился с архангельским подкормщиком Аверкием Волокутовым. В прошлогоднем августе трехмачтовая лодья Аверкия наскочила у Груманта на водопоймину. Прыгали в воду кто в чем был. Выбравшись на твердую землю, подались на запад в надежде встретить зверобоев, но только ноги сбили. Когда поняли, что обречены на зимовку, стали делать припасы (благо непуганый тюлень подпускал человека с камнем вплотную) и строить из плавника хижину. Но от цинги не спаслись; с наступлением морозов начались смерти. Продолбить могилы в крепком, как железо, грунте не хватало сил, и замороженных, лишенных одежды покойников заваливали камнями. Песцы, чуя мертвечину, безбоязненно возились у тех завалов. По весне на последних живых наткнулись норвеги, пришедшие на Грумант бить моржа. С ними Аверкий приплыл в Тронхейм, там нанялся матросом на датский бриг «Оденсе», ходивший вдоль побережья Северного моря, и в этом качестве оказался в Мальмё в один день с Григорием.

Сама судьба свела их: слово за слово, и уговорил Аверкий Григория поступить матросом на «Оденсе». Они проплавали вместе два года, накопили деньжат и подумывали о возвращении домой, когда в сентябре 1764-го их корабль пришвартовался в порту Копенгагена по соседству с идущим в Ливорно русским фрегатом «Святой Николай». Принадлежал фрегат знакомцам Григория — братьям Володимеровым. От них Григорий узнал, что отчим погиб, а сестры бедствуют, и напросился к Володимеровым в приказчики — что искать дома в нищете своей? А с Аверкия, затосковавшего по родным краям, взял строгую клятву, что, прибывши в Санкт-Петербург, тот разыщет сестер и передаст им деньги. Аверкий поцеловал крест, они обнялись и расстались. И часы брата Меркурио отправились в страну, откуда начали свое путешествие.

В декабрьский день, когда Григорий торговал в Ливорно итальянское тонкое стекло, Аверкий слушал в Петербурге горестную историю сестер Ивановых. Уходя, вдруг сказал старшей, Наденьке:

— Уезжаю в Архангельск проведать батюшку. Вернусь после Святок, приду свататься. Дождешься?

Она еле слышно ойкнула.

Аверкий вышел на улицу. Шапку держал в руках, но того не замечал.

— Эй, уши отморозишь! — толкнул его под руку бойкий мужичок с плотницкой сумкой через плечо.

— Да, да... ага... — кивнул Аверкий.

А мужичок по имени Никодим Марьянин пошел своей дорогой. Направлялся он к заведующему театральной машинерией. И был весьма горд собой — ибо не всякая работа делается во исполнение указа матушки-царицы. А указ этот от 17 декабря 1764-го гласил: «Двадцать человек крепко знающих дело плотников из ведомства Адмиралтейств-коллегии перевести в ведение императорских театров для исправления машин и декораций».

[1765] Обвенчались Аверкий и Надежда в феврале, накануне Великого поста.

В этом же феврале Архипу Потапову представился случай, какой бывает раз в жизни. На его глазах угодили на Неве в промоину сани со стареньким генералом Петром Бахметьевым. Архип не растерялся, прыгнул на подножку, ухватил генерала за воротник и, чудесным образом почти не замочившись, выскочил вместе с ним обратно на лед. Сани с барахтающейся лошадью какие-то мгновения находились наверху и до них можно было дотронуться рукой, потом в недрах реки булькнуло, и родился громадный пузырь, а по успокоению возмущенной воды остался один ледяной мусор. Об этой истории судачил двор, обер-полицмейстер упомянул ее в ежедневном докладе императрице; та велела расторопного капрала отличить — и Архип Потапов надел погон с офицерским плетением. Нырнул капрал, а вынырнул прапорщик.