Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

с человеком, который называл себя немецким бароном, но по-русски говорил слишком чисто для немца. Барон как раз искал себе попутчика для путешествия по Италии; он был богат и алкал приключений. Вдвоем они изъездили Тоскану, побывали в Риме и наконец приехали в Венецию, где барон раскрылся как агент Секретной экспедиции при русском Сенате и засим отбыл в неизвестном направлении, а Григорию велел собирать сведения о настроениях в Венецианской республике и дожидаться инструкций.

Летом 1767-го Венеции достигли слухи о прибытии в близкую Черногорию под именем Степана Малого русского царя Петра III, а уже в октябре собранная в Цетине скупщина провозгласила самозванца государем. Петербург переполошился: в происходящем увидели антирусскую интригу, однако терялись в догадках, кто строит козни — Австрия, Пруссия, Польша или, не дай Бог, собственная хорошо скрытая оппозиция. Самозванец, однако, все запутал, объявив о желании привести свой народ в русское подданство, что не на шутку перепугало Венецию и Турцию, имевших на Черногорию свои виды.

Многие головы пошли крутом: Степан-Петр, сочетал в себе (если верить ему) союзника России и угрозу (если исходить из подозрений русского двора) российскому престолу. В декабре Григорий получил из Секретной экспедиции указание ехать в Черногорию, дабы разведать все на месте. Одетый в турецкое платье, он пересек Адриатику на подгоняемом сирокко рыбацком суденышке и, сойдя на берег залива Бока Которская в венецианской Албании, отправился по узкой дороге в монастырь Брчели, где среди монахов были русские; часы иезуита Меркурио соседствовали в его дорожной сумке с караваем хлеба, ломтем окорока и бутылкой вина. Когда до монастыря было рукой подать, Григория нагнал отряд во главе с облаченным в немецкое платье сухощавым, прямо сидящим в седле человеком с продолговатым в оспинках лицом. Это и был самозванец, направлявшийся в Брчели на молебен.

Поначалу Григория приняли за турецкого шпиона и хотели расстрелять на краю пропасти; тогда пришлось ему заговорить по-русски и сказать, кто он и как сюда попал. Доложили Степану-Петру, тот пожелал говорить с ним наедине.

— Видел ли ты меня в Санкт-Петербурге? Узнаёшь ли меня? — спросил Степан-Петр, старательно выговаривая русские слова.

Григорий оглянулся на гарцующих в стороне всадников.

— Узнаю, государь, — сказал, опустив голову.

Самозванец наморщил лоб;

— Не бойся. Я люблю русских и тебя не обижу. Сделай одолжение: повтори это митрополиту, когда приедем в монастырь. — Он поднял руку, и всадники, повинуясь жесту, направились к ним. Когда они приблизились, самозванец что-то быстро сказал по-сербски, а потом пояснил Григорию: — Я зачислил тебя в свиту, ибо тоже помню, как ты был при дворе... моем дворе...

В монастыре Григория подвели к престарелому митрополиту Савве; тот слушал внимательно, кивал благосклонно. Когда после трех дней беспрерывных молитв отряд вернулся в Цетине, весть о русском, прибывшем к Степану-Петру из Санкт-Петербурга, прибежала впереди них. Григорию выказывали почтение, но ни на секунду не оставляли одного. При случае он сказал об этом Степану-Петру:

— Государь, прикажи не следить за мной. Я послан узнать, кто принял на себя имя русского царя, но узнал в тебе Петра. Теперь мне некуда бежать.

Самозванец усмехнулся и произнес раздельно по слогам:

— Хо-ро-шо.

К середине лета Григорий свыкся с новой ролью. Самозванец предоставил ему полную свободу; намекнул разве, что не худо было бы пустить в Черногории настоящие корни. Григорий сам об этом подумывал и даже присмотрел невесту — Йованку, дочь старейшины села Острог. В начале августа сыграли свадьбу, а двенадцатого числа на адриатическом берегу высалился генерал Долгоруков. В два дня, несмотря на малочисленность своего отряда, он произвел в Черногории переворот и арестовал самозванца. Но вскоре понял, что Степан Малый в мыслях не покушался на права русской императрицы — маска Петра III понадобилась ему лишь как средство утвердиться на черногорском престоле. А тут еще в игру вступила Венеция, возжелавшая посадить на освободившийся трон своего человека, и почва под ногами генерала заколебалась.

В эти дни Григорий, который в опасении соотечественников прятался в доме тестя, внезапно явился пред очи Долгорукова. О чем они говорили — секрет, но сутки спустя генерал привел лже-Петра к присяге на верность Екатерине II и вернул на черногорское правление. Венеция осталась с носом, а Долгоруков подарил Степану Малому на прощание русский офицерский мундир и отправился восвояси. В сопровождении эскорта черногорцев русские спустились к побережью. И отплыли...

Гримаса судьбы: «приглядывать» за Степаном Малым императрица велит командующему средиземноморской эскадрой Алексею Орлову, убийце настоящего Петра III.

21 июля (1 августа) 1770 г.

Кагул

Не понять было, за что прогневался Аллах!

В пять утра у великого визиря Халиль-паши было шестикратное превосходство над русскими. И безумством казалась отчаянная атака генерала Румянцева на янычарские укрепления. Кто объяснит, как случилось, что уже к девяти часам турки бежали по всему фронту?

Пять русских каре пробили растянутую линию турецкой обороны и устремились к лагерю великого визиря. Халиль-паша запоздало приказал отступить, но все вокруг него и так пребывало в паническом движении: идущему вспять потоку не было дела до приказов. Визирь со свитой едва вскочили на коней, как поток подхватил их и понес прочь.

Однако были среди турок и такие, кто не поддался общему влечению: на левом фланге русской атаки, где наступал корпус Репнина, еще оставался за фашинами турецкий островок. Русская конница обошла его, оставив на забаву пехоте, но островок огрызался плотным огнем, и пехота не спешила, ожидая, пока у противника кончатся заряды. К десяти часам подтащили орудия и расстреляли фашины в упор. Турки затихли. «Неужто поубивало басурман?» — решили в русских порядках. Послали на разведку казаков, и тогда три десятка восставших из праха турок с жутким визгом устремились им навстречу: взяли внезапностью и разодрали казаков в клочья. Но успех воинов Аллаха был недолог — русские задавили их числом. Лишь несколько продолжали отбиваться, и был среди них Исмаил — сын Мансура, правнук Махмуда, рожденного Георгием, и прапрапрапраправнук грозы шведских протестантов Стефана Осадковского, который вел свой род от древнеримских героев.

Исмаила уже не раз ранили: лоскут кожи с куском брови, сорванный русской пулей, свисал со лба, кровь запеклась на лице, но за яростью он не чувствовал ни боли, ни страха, ни усталости. Руки и одежда тоже пропитались кровью, но это была кровь врагов, которых, однако, он не замечал, ибо летел один в полном ветра пространстве, и удары по возникающим на краях этого пространства теням были не более чем средством продолжать полет. Чалма размоталась, и потемневшее