Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

ли не до самой Апонии; булькало варево в котле. Гашка сидела в изголовье, гладила его по волосам. Так (если учесть еще и бесконечный промысел) прошли половина осени, зима и начало весны. Теперь за день до отплытия, когда лодья, груженная меховой рухлядью, опять стояла на воде, ничего не поменялось — только у Ташки вырос живот, и в нем, если приложить ладонь, ощущалось шевеление. Жалкая сидела она, зная, что расстается с ним, скорее всего, навсегда. «А ведь мой ребенок в ней, может быть, сын даже...» — подумал Илья, запрокинул голову и посмотрел в глаза Ташки. В этот момент раздались выстрелы...

Илья вскочил, схватил ружье, отодвинул шкуру, закрывающую проход, и выглянул наружу. Внизу рядом с их лодьей качался на волне неизвестный корабль, и с него в пену прибоя сигали люди. «Апонцы!» — смекнул он. Его товарищи выбрались из своих нор кто в чем: накануне отплытия прощались с походными женами и расслабились, не ждали нападения. Апонцы, сверху словно игрушечные, перебили бывших при лодье артельщиков и полезли по склону. Было их раза в два больше русских...

К наступлению темноты отбили две атаки. Апонцы отошли к кораблям, но не отплыли, хотя вся добыча артельщиков была в их руках. Зверобои собрались для совета. Кое-кто стоял за то, чтобы отсидеться в пещерах: дескать, рано или поздно апонцы уйдут, а что до рухляди — то дело наживное; и разного дерева, слава Богу, вокруг растет много — хватит лодью построить. Но штурман Михаил Петушков их осадил.

— Нет, ребятушки, — сказал. — Рухлядь для них не главное, раз сразу не ушли. Их цель — наши кишки выпустить, чтобы русским впредь неповадно было сюда являться. Не угомонятся они, пока своего не добьются... или пока мы им кишки не выпустим. Сейчас подходящее время ударить, ведь они думают, что мы поглубже в щели зароемся...

На том и порешили. Спустились с горы, послали к апонскому лагерю разведчиков. Те разглядели часовых и немногих сидящих у костра апонцев. Остальные, вероятно, устроились на кораблях, поставленных на якоря. Один оставался выход: идти на абордаж. Обогнули лагерь с двух сторон, вошли в холодную воду — незрелая луна запуталась в облаках и ничего не освещала — и достигли кораблей, танцующих на невысокой волне. Там русских не ждали, и, когда они, подобные морским призракам, поднялись на борт апонской посудины, поначалу не раздалось ни звука тревоги, и первые апонцы были зарезаны во сне.

И завязалась бойня. В темноте кричали, лязгало железо да раздавались редкие выстрелы — не было времени перезаряжать ружья. Не понять было, кто побеждает. В какой-то момент Илья Васильев, чудом увернувшись от сабельного удара и в свою очередь обрушив топор на противника, выпрямился, передыхая, и сразу получил чем-то тяжелым по голове. Упал, отполз, оставляя кровавый след, в закут у переборки. Там пришел в себя и — сам не понял откуда взялось — дал зарок забрать Гашку с собой и жениться на ней, если останется в живых.

Видно, зарок подействовал: когда Илья вышел из убежища, сжимая подобранный на полу самурайский меч, бой уже был выигран. Апонским судном завладели русские; зверобои разворачивали пушечку, чтобы ударить по собственной лодье, которая спешно выбирала якорь. Оставшиеся на берегу апонцы метались в свете костра у кромки прибоя: их тени ложились на воду. Некоторые попытались достичь лодьи вплавь, но товарищи не дождались их и отчалили. Вслед уходящим неслись проклятия, но продолжалось это недолго — русские приладились к ружьям и раскрошили выстрелами торчащие из воды злосчастные апонские головы...

12(23) июля 1774 г.

Казань

На рассвете пугачевцы двинулись по Арскому полю на Казань, обошли с флангов главную городскую батарею и правым крылом ворвались в предместья. Удар левого крыла, наступавшего через немецкое кладбище, пришелся по Суконной слободе. Здесь, у Горлова кабака, нападавших ожидала пушка, но первый же выстрел разнес ее в куски, и голова канонира, отлетевшая при взрыве на порядочное расстояние, стала добычей башкир, шедших во главе мятежников. Те встретили неудачу защитников слободы глумливыми воплями и ради устрашения противника воздели оторванную голову на пику с привязанным к древку конским хвостом.

Суконщики, однако, не отступили и приняли мятежников в рогатки; завязалась рукопашная, в которой луки и стрелы башкир оказались бесполезны, а кулакам суконщиков было раздолье. Чаши весов заколебались, башкиры попятились, но тут артиллерия самозванца взгромоздилась на Шарную гору и саданула оттуда по Суконной слободе картечью, не разбирая своих и чужих. Люди бросились врассыпную, и посреди улицы остался лежать зловещий бунчук.

Заряды на Шарной быстро кончились, но оборона слободы была нарушена. В образовавшиеся прорехи потекла разношерстная голытьба, и лишь рекрутированные Пугачевым солдаты пытались сохранить видимость строя. Среди них бежал, потрясая сабелькой, Егор Горелов, по матери правнук потомственного дворянина Евстигнея Данилина, а по отцу — кабатчика Василия Небитого.

Он думал при первой возможности сбежать из мятежного войска, но пугачевцы знали надежный способ заставить таких, как он, отказаться от вредных мыслей. В первый день оренбургской осады казаки захватили обоз с офицерскими женами и детишками. Женщин помоложе честно поделили с помощью жребия, а старух с детьми заперли в сарае и велели солдатам, влившимся в войско в Татищевой, обложить сарай сеном. И каждый, кто участвовал в этой муравьиной работе, был навсегда повязан со злодеями жареной детской плотью — и сам превратился в злодея. Сережка Курбатый — так звали живодера, который поднес факел; впрочем, имя его не важно и упомянуто для порядка.

Несколько ночей после этого Егор не спал — мерещилась геенна огненная и казалось, что это его собственные дети тянул ручонки из пламени. С семьей, оставшейся в Татищевой, он виделся один только раз: когда выдалась оказия, привез жене взятые в купеческом доме казакин и остроносые стерлядки, сыновьям — кафтанчики-сибирки, дочке — сарафан. В марте Татищеву заняли правительственные войска, и с тех пор о семье не было ни слуху ни духу. Егор подозревал беду, и оттого становился все злее и беспощаднее.

Вот и сейчас он носился по Суконной слободе и раздавал сабельные удары направо и налево — словно мстил за свою изломанную жизнь. Ярость вела его. А навстречу продирался через переулок кулачный боец Алексей Наумов, правнук казака Алексея Смурного, а с прошедшего воскресенья — шестой день пошел — венчанный муж Глафиры, внучки прапорщика Якова Репьева и дочери убитого под Цорндорфом солдата Захара.

И так вышло, что Алексей, стряхнув с себя двух мятежников и сойдясь лицом