Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

не был и обходился без слуги — вовсе не из экономии, а потому что все привык делать сам; готовить к нему приходила молодая женщина и, похоже, их отношения не ограничивались кухней. Устроенная жизнь не давала оснований искать перемен. Но перемены близились.

Полковник обожал театр, являлся туда с утра и ложу использовал в качестве кабинета. Волей-неволей Фридрих был в курсе театральной жизни; поэтому на Сенной сразу распознал в одетых, как монашки, девушках воспитанниц училища. И конечно же удивился, поскольку знал о строгих училищных порядках. Впрочем, строгости кончались, когда на воспитанниц обращали внимание вельможные ловеласы. Гарновский был из их числа: в его доме у Измайловского моста жил целый гарем актерок. И вот этот человек прислал Агафье Марьяниной приглашение на музыкальный вечер.

Ей исполнилось семнадцать, по неписаным правилам уже следовало обрести покровителя. Принять ухаживания Гарновского означало получить по выпуску из училища место в труппе, отвергнуть — почти наверняка вернуться в пропахший нищетой дом, где спивается отец и где мать будет мучить упреками за упущенный шанс. Агафью переполнило невероятное чувство, в котором перемешались и страх, и смутная надежда, и жгучее любопытство. Она двигалась, как во сне, отвечала невпопад... (Но, отбросив сантименты, заметим не в осуждение: раз не сказалась больной и поехала — значит, решилась).

Гарновский прислал за ней управляющего — того самого, что стоял в театре за креслом. Моросило, низкие тучи скрывали ангела на шпиле Петропавловского собора. Девушка и ее сопровождающий не перемолвились ни словом и ни разу не глянули в глаза друг другу.

В доме полковника Агафья обнаружила, что она единственная гостья. Но Гарновский не торопил события: все свелось к совместному разучиванию романсов, и вечером экипаж отвез Агафью назад в училище. А новое, через несколько дней, приглашение, не нашло адресата: Агафья исчезла — лишь оставила письмо, чтобы не искали более. Был большой переполох, но в опасении гнева императрицы, под чьим патронажем находилось училище, дело замяли. Гарновский догадывался, что произошло: в один день с Агафьей пропал Фридрих Михаэль. Полковнику ничего не стоило вернуть и примерно наказать беглецов, но он пальцем не пошевелил... Благородный человек, однако.

Итак, любовь! Мгновенная, непредсказуемая, сродни безумству, чьи пути неисповедимы. Почему такое случилось именно с Фридрихом и Агафьей — загадка. Додумывать глупо.

[1787] На исходе лета у них родилась дочь. Ее крестили в рижском предместье по лютеранскому обряду (так захотел Фридрих, который в бюргерской Риге предпочел быть немцем) и нарекли Августой Елизаветой.

[16 (27) сентября 1789] В день своего восемнадцатилетия Михаил Брюн, студент медицинского факультета Московского университета, получил от прадеда серебряную полтину с изображением Иоанна Антоновича.

[11 (22 декабря) 1790] А вот другая история. Когда русские ворвались в Измаил и растеклись по лабиринтам узких улочек, защитник крепости Али спрятался на дворе брадобрея Мехмета внутри старой кладки, оставшейся от основавших крепость генуэзцев. Мехмета шальная пуля убила еще в ноябре, при начале осады. Старшую жену с детьми брадобрей успел отправить подальше от войны, оставив при себе молодую Фатиму, а той с лихвой хватило трех недель, чтобы выплакать слезы. Что скрывать, она не любила старого не очень опрятного мужа и тайком мечтала (не помышляя, конечно, о его гибели) об освобождении из плена супружества.

К этому следует добавить, что мать Фатимы, родом из задунайских болгар, попала в туретчину взрослой и исхитрилась остаться христианкой. Уже хотя бы поэтому Фатима не сильно боялась гяуров. Но это не помешало ей, когда стадо ясно, что крепости не устоять, из предосторожности расцарапать смазливое личико и с головы до ног вывозиться в грязи. По рассказам матери она хорошо знала, что победители берут у женщин самое дорогое, и резонно рассудила, что русские в этом смысле, скорее всего, не отличаются от всех остальных.

Когда Али забежал во двор, она сначала спрятала его, задвинув спасительную нору бочкой и завалив старой рухлядью, а потом уж подумала, зачем это делает, — но ответа не нашла. Какое ей было дело до юноши, который, несмотря на воинственный вид, так очевидно боялся умереть, что не мог унять крупную дрожь? Какой смысл было рисковать собой ради сохранения чужой жизни?

Русские солдаты, которым Суворов, по обычаю, отдал крепость на трехдневное разграбление, ничего не заметили. Может быть, потому, что думали совсем о другом. Один из них, не обратив внимания на исцарапанное лицо и присыпанные пылью волосы, завалил Фатиму на ковер и получил-таки самое дорогое; вслед за ним это же дорогое взяли трое его товарищей.

Али ничего об этом не знал (и не узнал никогда). Трое суток, пока в городе-крепости продолжалась вакханалия, он не видел солнца — бочка отодвигалась ночью, и то ненадолго. Когда он впервые вышел на волю при свете дня, по глазам словно полоснули бритвой. Русские уже не были столь яростны, как сразу после штурма; жизнь в Измаиле налаживалась. Однако они с Фатимой не стали испытывать судьбу и, едва представилась возможность, выбрались из крепости через Бросские ворота, переплыли в рыбацкой лодке Дунай и спустя несколько дней наткнулись на разъезд янычар.

[1791] В месяц сафар 1206 года хиджры у них родился сын Абдулла.

[7 (18) мая 1792] В двадцать седьмой день священного месяца рамадан, накануне «ночи могущества», когда Аллах принимает решения о судьбах людей, а правоверные предаются исключительно благочестивым делам, многочисленный отряд турок под предводительством Кадыра-эфенди вошел в греческое село Валерия, расположенное к югу от Янины. Жителей согнали на площади в центре села. Мужчин, прежде заподозренных в грабежах турецких караванов, привязали к столбам, взрезали им аккуратно, чтобы не повредить внутренних органов, животы и не пожалели перца для требухи. Потом — но уже без затей — изрубили саблями прочих сельчан мужского пола.

Когда турки ушли, гоня в общем стаде скот, женщин и совсем юных девочек, у подожженных домов остались одни воющие старухи, изощренно наказанные мучителями не смертью, а жизнью. В этот час, чуть разминувшись с убийцами, в село въехал человек в сиреневого цвета куртке и лиловых шароварах, какие носят моряки. Он миновал горящие дома на околице, и тут старуха, похожая на беззубую волчицу, узнала его и, захлебываясь рыданиями, вцепилась в стремя.

Звали моряка Алексосом, и он был в своем роду шестым подряд мужчиной, носящим это имя. Не найти объяснения, почему он, рожденный в семье, где мужчины на протяжении десятилетий с легкой зарезавшей драгомана руки Азсксоса-Юсуфа только и делали, что партизанили в местных горах, нарушил семейную традицию и предпочел море