Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

засадам на большой дороге. Он успел поплавать под русским флагом, который после Кючук-Кайнарджийского мира оберегал греческие суда, повоевать, мобилизованный против воли — впрочем, в султанском флоте греки составляли большинство — против русских под турецким флагом в сражении при Калиакрии, а теперь приплыл в Превезу на торговом судне, принадлежавшем итальянцу из Бриндизи. Здесь отпросился у капитана, взял на постоялом дворе лошадь, оставив в залог свой матросский скарб, и отправился проведать деда и бабку...

Всю ночь при свете костров Алексос 6-й рыл вместе со старухами в каменистой почве общую могилу. Тело деда, которому турецкая сабля снесла правую половину лица, он собственноручно закутал в покрывало и засыпал землей. В Превезе его не дождались. Зато в последний день праздника Ид ал-Фитр, которым отмечается окончание поста в священный месяц рамадан, он объявился в Янине, проник в дом Кадыра-эфенди и зарезал турка в постели, на глазах у жены.

[1793] Позже об Алексосе 6-м рассказывали всякое. Одни считали его злодеем, другие — героем. Ищейки янинского паши Али сбивались с ног, но Алексос 6-й был неуловим. Ему приписывали дела, совершенные в одно и то же время в разных концах Янинского пашалыка, его видели в Черногории и на Ионических островах. Нашелся очевидец, утверждавший, что пировал на его свадьбе в селе Острог, но в день свадьбы в Скадаре выкрали наложницу из гарема начальника дворцовой стражи, и это тоже отнесли на счет Алексоса 6-го.

Путаница дала повод здравым людям предположить, что такого человека не существует и, скорее всего, не существовало никогда, а все его деяния совершили (а может быть, и не совершали) самые разные злодеи (герои). Не исключено, что отчасти эти рассуждения верны и многое, вменявшееся в вину (или в заслугу) Алексосу 6-му, он не совершал. Но совершенное им вполне стоило трех тысяч пиастров, которые Али-паша посулил за его голову.

Что же до свадьбы, то она действительно состоялась. Жених явился в сопровождении головорезов, за поясом у него торчали пистолеты, отделанные слоновой костью. Год назад, раненый, он горными тропами ускользнул от турок и три дня отлеживался в Остроге; этих дней хватило, чтобы острожская девушка Параскева запала ему в душу. Отец невесты, русский, запропал в год гибели Степана Малого — уехал по делам в Подгорицу и не вернулся. Ходил слух, что его похитили арнауты, полагая важной персоной и надеясь на выкуп, но адмирал из русской средиземноморской эскадры сказал, что такой «персоны» не знает, и тогда похитители, разозлившись, зарезали пленника. Мать Параскевы умерла несколько лет назад. Девушка воспитывалась в доме дяди, и тот был рад пристроить ее замуж.

[1794] Весной в городе, называемом греками Керкирой, а итальянцами Корфу, Параскева родила мальчика — Алексоса 7-го. Взгляд младенца еще не фокусировался, и глаза разъезжались в разные стороны, но ручонки уже тянулись к подвешенным на веревочке над кроваткой песочным часам, единственной вещице, оставшейся у Параскевы на память об отце.

Раб Божий Николай сын Фролов, внук слоновщика Ага-Садыка, взял в жены рабу Божью Евдоксию, шестнадцатилетнюю дочь зеленщика Любима Копытова.

Дед Евдоксии — Петр, крепостной Артемия Волынского родом из Ростова Великого, был отпущен в Петербург на заработки и занялся привычным промыслом ростовчан: развел на Васильевском острове огород. Когда же Бирон лишил Волынского головы и началась сумятица, как бывает всегда при конфискации и последующем дележе огромного состояния, о Петре Копытове забыли — один человек среди тысяч душ, что щепочка в лесу. Так и жил между небом и землей, всего страшился — жил как вольный, а страшился как раб. Тогда и обогрели его старообрядцы, но собиралась община тайно, и еще больше стал бояться Петр. Всю жизнь в страхе прожил. Сын его Любим — другое дело: хотя сидел при том же огородике, числился мещанином Васильевской части и общину посещал открыто.

[1795] Весной у Фроловых родилась дочь Акилина.

В жаркий день, под вечер, когда изнуряющий зной идет на спад, в Моздок пришел обоз с рекрутами для охраны Кавказской пограничной линии. Одного из бывших при обозе офицеров, подпоручика Николая Потапова, привезли почти без сознания. Ровно год назад при изгнании польских повстанцев из Вильно он получил удар по голове и с тех пор мучился жестокими мигренями. Страдания испортили характер подпоручика, любые неудобства вызывали приступы бешенства, и это в конечном итоге привело его вместо почетной отставки к ссылке на немирный Кавказ. Находясь в полученном по болезни отпуске, Потапов прибыл в Петербург хлопотать о пенсии, явился в Главный штаб и, не долго думая, отхлестал по щекам не желавшего его пускать часового. За это был посажен на гауптвахту, а затем высочайшим рескриптом отправлен на Кавказскую линию с понижением в звании на одну ступень.

За месяц до этого в Моздоке умер казак из недавно переселенной на Кавказ повелением матушки-императрицы донской станицы. Его вдова Палаша, неполных восемнадцати лет, осталась одна вдали от родных мест. К ней и попал на постой припадочный подпоручик.

Безысходность существования соединила их. [1796] В июле родился сын Степан. А в августе подпоручик пьяный утонул в Тереке, и Палаша опять осталась одна.

В один день с ней опросталась девчонкой ее соседка Анфиса, тоже из переселенных. Только муж ее Илюха Усов, известный ерник и балагур, находился в полном здравии и исправно нес службу по охране российских рубежей. У девчонки, получившей имя Агрипина, то бишь Грушка, как и у матери, два пальчика на правой ножке срослись в один, но родители не придали этому никакого значения.

Метельным декабрьским днем на поместье Александра Енебекова Колокольцево, отрезанное снежными заносами от остального мира, обрушилось сразу несколько событий. Еще затемно молодая, третья по счету жена родила дочку — если счесть детей от прежних жен, его шестнадцатого ребенка. Ближе к середине дня прискакал, пробился через сугробы мужик, посланный помещиком-соседом с печальной вестью — о кончине в Петербурге матушки-императрицы Екатерины II. Александр Помпеевич встал под образа и не успел еще промокнуть навернувшиеся слезы, как дворовые донесли о приезде молодого барина Андрея, впервые после польской кампании нашедшего время навестить родительский дом. Александр Помпеевич в незапахнутом халате выбежал на крыльцо, обнял сына и увидел через его плечо, как из саней выбирается девушка с тафтяной мушкой над верхней губой. Александр Помпеевич вопросительно изогнул брови. Сын проследил отцовский взгляд, все понял и рассмеялся:

— Так это, батюшка, не со мной, это, батюшка, к вам. Гувернантка, зовут Жюстиной. Прихватил на постоялом дворе. Сидела трое суток, и еще бы просидела