Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

а турки не спешили, согласно договоренностям, восполнять запасы — ослабление русских сейчас означало преимущества при дележе добычи. Турецкий план был очевиден: дать русским и французам перебить друг друга, тогда как у османов в резерве оставались войска Али-паши, сосредоточенные на близком албанском берегу. Впрочем, две сотни солдат Али-паша прислал и на Корфу — чтобы, если удача не оставит Ушакова, разделить успех.

Однако, когда началось сражение, в эту удачу мало кто верил. Творилось сущее безумие: деревянные корабли атаковали гранитные бастионы, орудийная мощь которых не уступала их собственной. Но не было иного способа отвлечь огонь от идущих к Видо лодок с десантом. В ответ летели брандкугели, и шрапнель вспарывала спокойную воду — будто кто-то, великий, разбрасывал щедрой рукой коринку. Михаил Брюн смотрел с борта «Захарии и Елисавет», как десант приближается к полосе прибоя, и думал о том, что жизнь многих из тех, кто ступит на берег, скоро окажется в его руках. Мысль эта, как ни кощунственно сие звучит, была ему приятна: Михаилу Антоновичу нравилось ощущать себя демиургом. Судьба совершила странный кульбит: век назад длинный поморский нож, обыкновенно употребляемый для разделки тюленей, в кровавом побоище на палубе атакованного русскими шведского галиота отрубил прадеду Михаила Антоновича — Карлу Юхану Тальку, сыну пастора из Або, правую руку (кстати: не орудовал ли тем ножом родич Волокутовых?). Теперь правнук Карла Юхана стоял, попыхивая сигаркой, посреди жестокого сражения и отказывался перейти на противоположный, менее опасный борт на том незатейливом основании, что русским не должно выказывать страх.

...С рындой поступили первые раненые, началась привычная работа. Брюн не ощущал хода времени, не слышал стонов и, если кто-то умирал под ножом, бросал за спину:

— Следующего!

Так оперировал до темноты, узнав о наступлении вечера лишь по тому, что зажгли свечи. Когда свечи сгорели на две трети, доставили гренадера — картечь разворотила ему плечо, из раны торчал обломок ключицы. Раненый был в сознании и тщился что-то произнести.

— Потерпи, братец, — сказал Брюн голосом без полутонов, но тут внутри солдата лопнули натянутые струны, он обмяк, и голова, секунду назад напряженно приподнятая, откинулась, как у тряпичной куклы. — Следующий! — молвил хирург.

Но следующих больше не было. Шел второй час пополуночи. Михаил Антонович вышел на шканцы, закурил. На вершинах занятого русскими Видо горели костры, у которых невидные с кораблей капониры разворачивали орудия, чтобы утром начать бомбардировку через пролив двух крепостей, оставшихся в руках французов.

Но обошлись без стрельбы. На рассвете начальник гарнизона генерал Шабо объявил о капитуляции. Али-паша огорчился столь быстрой развязке: Корфу уплывши из его рук. Издевкой звучало то, что янинского пашу называли в числе победителей. Участие арнаутов в баталии ограничилось занятием оставленного французами «Святого Роха». Обманутые ожиданиями воины Али-паши рыскали по бастиону в поисках добычи и в одном из подвалов наткнулись на узника-грека. Ах, как они повеселились: сначала проткнули ему уши — чтобы не слышал победных криков, потом выкололи глаза — чтобы не видел победных флагов, а потом уж — чтобы не думал вредных мыслей — отрезали голову и швырнули вниз с уступа, под ноги русским. Знали бы, кого мучили, — не были бы столь расточительны: положили бы голову в корзину, отвезли ко двору паши и получили обещанные пиастры.

Город торжествовал: впервые за века иноземного владычества у греков появилось собственное государство, пусть даже состоящее пока всего из нескольких островов, — его так и назвали Республика Семи Островов. Сошедших на берег русских моряков носили по улицам на руках. Михаил Брюн тоже попал в этот водоворот. Ликующая толпа едва не разодрала на нем одежду, люди целовали ему руки, и пришлось чуть ли не кулаками отбиваться от бурных изъявлений любви и благодарности. Когда же, наконец, удалось прочно стать на землю, перед ним возник чернявый мальчик лет пяти и бойко заговорил по-гречески. Хирург кивнул ему и поспешил вниз по узкой улочке к шлюпкам с «Захарии и Елисавет».

А мальчик подбежал к матери, одетой в длинную венецианскую накидку.

— Я сказан, что, когда вырасту, стану русским, а он не понял, — пожаловался мальчик.

— Ты говорил по-гречески, а русский должен говорить по-русски, — сказана мать.

В этом мальчике и вправду текла русская кровь (полученная слиянием крови туркмена и армянки). Звали его Алексосом 7-м (ну, конечно же, конечно же, просто Алексосом — но мы-то условились, во избежание путаницы, присваивать Алексосам номера). С рождения он знал, что его дед приехал из России, — в доказательство существования деда предъявлялись русские песочные часы.

С этих дней он требовал от товарищей детских игр называть себя русским. Это прозвище приклеилось к нему навсегда. Мы тоже позабудем о седьмом порядковом номере и станем называть его Алексосом Русским.

Тем временем корпус, во главе которого Розенберга сменил опальный Суворов, прошагал через Польшу, Богемию, Австрию и вступил в итальянские пределы. В апрельский день, жаркий даже по местный меркам. Никита Алексеев стоял в Вероне под балконом, на который лет через сто ушлые гиды поместят Ромео и Джульетту, и пил кьянти из горлышка. Солнце отражалось от покатого бока бутылки темно-зеленого стекла. И унтер-офицерский помпон на шляпе, уже не бело-оранжевый, а однотонно серый, весело покачивается в такт энергичным глоткам. Откуда было знать Никите, что два месяца и неделю спустя он будет лежать с раздробленными ногами между рядами виноградной лозы в долине Треббин, где когда-то Ганнибал разбил римские легионы, и лазаретный служащий бросит походя:

— Этот не жилец!

А он всхлипнет. И слеза выльется из уголка глаза, пробежит по краю щеки и запутается в буклях парика.

Ближе к ночи, при свете чадящих светильников, бесстрастный хирург превратит его ноги в култышки. Всю операцию Никита пребудет в сознании — и не умрет от боли; потом туловище с обрубками унесут, а ноги, те самые ноги, что служили ему верой и правдой, останутся нелепо торчать из помойного таза.

Видно, Господь решил, что они достаточно потрудились. Мало того что месили грязь на дорогах Белоруссии и Польши и прошли за три с половиной недели пятьсот верст от Вены до Валеджио, — они еще изрядно натопались по Италии, а в последние несколько суток совместного существования с телом Никиты совершили и вовсе невозможное.

Суворов, великий Суворов, фельдмаршал русский и теперь фельдмаршал австрийский, возвращенный Павлом I из ссылки ради спасения итальянской кампании, оказался в тисках. Корпус генерала Макдональда угрожал с севера, а на юге сосредотачивал войска генерал Моро. Был один способ