Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

Так прошли осень и зима. Донцы, ушедшие воевать Наполеона, уже иступили клинки о французские шеи, а кое-кто и сам потерял голову, а здесь была скука, и даже горцев видели только издали. Молодые тосковали без жинок, и случались побеги. Не особо скрывавшихся беглецов находили в Крутоярской, примерно наказывай плетьми и возвращали. Однако профос и тот не был уверен, что делает праведное дело. Назревал бунт, и Панкрат старался сына от себя не отпускать, боялся, что тот наделает глупостей. В дозоры ходили вместе.

В апреле ехали мимо покрывшихся свежей листвой кустов и увидели вспышку выстрела. У обоих руки рванулись к рукояткам, но сын шашку выхватил и поскакал на звук, а отец уронил безвольные пальцы вдоль ножен, упал лицом в гриву: лошадь, почуяв неладное, понесла куда-то вбок, и тело, неживое уже, медленно сползло на землю...

Погребали Панкрата Петрова в родной станице — не захотел Лонгин оставлять отца в бессмысленной Утешной. Обложили тело травами, погрузили гроб на телегу и погнали. Путь в двести с лишним верст проделали в двое суток, но, как ни спешили, при отпевании дух из гроба шел тяжелый.

Поминки справили, как положено. Потом три дня пили; жена прислуживала Лонгину бессловесно. А на четвертый день, перед возвращением в Утешную, когда мучимый похмельем он прихлебывал с утра рассол и холодную воду, к нему подсели сестры, пошептали на ухо. Он велел им выйти и позвал жену. Спросил:

— Правда?

Одно только слово произнес, но жена побелела, зашевелила губами, силясь что-то выговорить. Круглое лицо Лонгина перекосилось усмешкой, он приподнялся на лавке. Жена отшатнулась и вдруг завизжала, будто над ней занесли нож, и бросилась вон из горницы. Этот фальшивый крик сорвал в нем страшную пружину, он догнал жену в сенях, развернул за волосы и, развернув, стал бить по бледным щекам, потом швырнул на пол и дал волю ногам; под ударами жена выползла на крыльцо, Лонгин столкнул ее на землю и, уже не ощущая ничего, кроме тупого желания уничтожить (не жену даже, а кусок своей жизни), метнулся в сени за топором, но тут прибежали мать и сестры, повисли на нем, заголосили...

Изменщицу с позором отослали обратно к приемным родителям. Что было с ней далее — неизвестно.

[1807] Что-то переменилось в Лонгине, не стало на форпосте казака злее. Специально ходил в дальние, не шибко нужные для дела разведки и врагов при случае жизнью не дарил. Собой не дорожил, лез на рожон, и могло показаться, что ищет смерти, но пули его облетали стороной.

В середине весны казаков вернули из Утешной в Крутоярскую, а уже в мае Лонгин ушел с пополнением на войну, однако немного опоздал. 2 (14) июня французы наголову разбили русских в сражении у прусского города Фридланда, и последовал Тильзит, где Наполеон продиктовал императору Александру I условия унизительного мира, содеявшего метаморфозу: Франция стала союзником, а Великобритания, к чьей континентальной блокаде отныне присоединялась Россия, — неприятелем.

Союзники России по антифранцузской коалиции пошли вразброд: несчастная Пруссия, потерявшая половину территории, покорилась судьбе, а Швеция, поколебавшись, приняла сторону англичан и, значит, превратилась в противника России. О старые раны, о столетние мечты о сатисфакции — не иначе, дух великого Карла XII руководил этим безрассудным и героическим порывом, заранее обреченным на поражение!

К концу года русские части стянулись к границам подвластной шведам Финляндии; в 24-тысячный корпус под командованием генерала Буксгевдена, входило четыре казачьих полка.

[1808] 9 (21) февраля русские перешли финскую границу. Через три дня казачий полк Киселева 2-го встретился в бою у деревни Форсби со шведскими драгунами. Шли вентерем, заманивая врага в узкий заболоченный овраг, и, когда ловушка сработала, Лонгин Петров, лютый и бесстрашный, одним из первых налетел на сбившегося в кучу противника; пика застряла в чьей-то груди, разорвался усталый металл пистолета, и так устала рубить рука, что назавтра распухла и ныла, — и Лонгин баюкал ее, как ребенка.

Взяли Гельсингфорс, потом Свеаборг, а в сентябре окончательно выдавили шведов из Финляндии. Буксгевден на радостях заключил перемирие, но царь, желавший полного разгрома упрямой Швеции, перемирия не утвердил и приказал перенести военные действия на исконно шведскую территорию.

[1809] Дабы ни у кого не остаюсь сомнений в серьезности русских намерений, Александр I лично возглавил вторжение. 1(13) марта армия, разделившись на три части, двинулась в наступление; две колонны, Барклая-де-Толли и Багратиона, наступали по льду Ботнического залива.

Накануне казацкая разведка под началом графа Федора Толстого (недавно за свои алеутские приключения приобретшего прозвище Американец) уже выходила на шведский берег и обнаружила полную беспечность неприятеля. Шведы и помыслить не могли об угрозе со стороны покрытого торосами моря и даже не выставили караулов. Однако русские, волоча за собой артиллерию, преодолели почти сто километров, с ходу взяли Умео и создали неотразимую угрозу Стокгольму («Переход был наизатруднейшим, солдаты шли по глубокому снегу, часто выше колен», — описывал позже Барклай сие беспримерное ледовое путешествие.) Судьба кампании решилась. Шведский король Густав IV Адольф перед лицом свалившихся на страну несчастий отказался от престола, а его преемник Карл XIII подписал мир, который превратил Финляндию из шведской провинции в русскую.

Лонгин Петров закончил войну ординарцем осетинского князя Дзеранова, известного любвеобильностью и необузданностью нрава. Князь был петербуржец во втором поколении, но кровь предков проявлялась в нем явственно. В юности он прославился тем, что перенес обычай кровной мести на европейскую почву, найдя в варшавском пригороде Праге и зарезав чуть ли не в постели конфедерата, убийцу своего брата. Случилось это в дни пленения Костюшко, и все списала война.

Рекомендовал ему Лонгина все тот же Толстой-Американец.

— Хочешь, князь, — сказал как-то Толстой за картами, — я поставлю против твоих денег одного казака?

— Чего ради? — удивился Дзеранов. — Разве казак твоя собственность?

— Собственность не собственность, а такой казак, что, знаю, ты не откажешься. Ты, Дзеранов, свиреп, а он еще свирепее твоего будет. В ледовой рекогносцировке наткнулись мы на двух бродяг, я рта раскрыть не успел, а он их уже порешил — так, на всякий случай, чтобы сохранить рекогносцировку в тайне. Лучше ординарца тебе не сыскать. Будешь с ним упражняться в сабельном бое.

— А черт с тобой, давай! — согласился Дзеранов.

Кинули карты. Нечистый на руку Толстой выиграл с первого абцуга.

— Так