Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

[1810] Михаил Антонович Брюн стоял в халате у окна, выходящего на Фонтанку, и раскуривал первую на сегодня трубку (в Петербурге он изменил сигаркам), когда в передней раздался жуткий грохот. Выйдя на шум, он  обнаружил, что его слугу Прошку мутузит казак.

— Что здесь происходит? — поинтересовался Брюн, усмехаясь глупой Прошкиной роже. — За что бьют тебя, проходимца?

Казак, впрочем, уже оставил Прошку в покое и отрапортовал:

— Не пускал, ваше благородие. Мне князем Дзерановым приказано доставить вас на квартиру к полковнику Лодеру. Полковник плох, может отдать Богу душу.

— Приказано доставить? Это слова князя? Ну-ну... Что же случилось с полковником?

— Вывалился из окна.

Михаил Антонович выпустил клуб дыма.

— Подожди меня, братец. Я сейчас.

Через несколько минут он стоял у одра стенающего полковника.

У того было разбито лицо, выбито из сустава плечо, но обошлось без переломов. Брюн вправил руку, поморщился от изданного Лодером громкого вопля и велел полковнице, которая, бледная, крестилась перед образами, делать ему на синяки примочки. Ожидавший в соседней комнате князь Дзеранов произнес с чувством:

— Полковник Лодер должен жить!

— Скажите ему это сами, — посоветовал Брюн. — А что до вас, князь, то сообщите, пожалуйста, куда мне прислать своих секундантов.

— А в чем дело? — изумился Дзеранов.

— В том, милостивый государь, что я не вещь, чтобы меня доставлять, и здесь вовсе не потому, что меня доставили, а потому, что исполняю свой врачебный долг.

— Ах, вот так. Извольте. Дом Кукина у Синего Моста.

Дуэль состоялась на Крестовском острове. Условились стрелять до первого попадания, но каждый не более трех раз, и все завершилось бескровно: близорукий Брюн был стрелок плохой, а пребывающий под следствием Дзеранов боялся усугубить свое положение и метил поверх головы доктора. Князь подождал, пока Брюн промахнется в третий раз, обменялся с ним рукопожатием, вскочил на поданную ординарцем лошадь и ускакал.

Спился, пошел по миру Тимофей Васильев. Последний раз его видели на Троицу: канючил на водку у кабака. Сына его, Максимку, лицом вылитого китайчонка, взяли на воспитание в дом купца Варламова.

Посещение Мекки изменило жизнь Абдуллы. Он погрузился в изучение Корана и сунны, ночами читал тефсир и, наконец, поступил в медресе.

На Лазареву субботу Лизонька Шульц благополучно, против всех тревожных ожиданий, родила мальчика. Крестили младенца в Успенской церкви, заложенной Петром Великим, назвали Георгием. Восприемниками стали майор Шильников и жена майора Протеинского — Мария Андреевна.

«Француз» продержался в учителях около года. Взамен ему лучшего — и столь же дешевого! — наставника штабс-капитан не нашел и отдал Мирона в четырехклассное училище.

Тамошние учителя понравились мальчику куда меньше говорливого проходимца. Знания не задерживались в его голове. О кровном родстве с фамилией  Енебековых он не подозревал, учение воспринимал как прихоть хозяина и со дня на день ожидал, что барин начнет пить и драться подобно пребывающему ныне на каторге Сашке Герасимову.

Осенью к Акилине, солдатской дочери, посватался приехавший в столицу на заработки тверской плотник Тимон Малыхин, который обретался при старообрядческой общине. Получив благословение выборного наставника, молодые собрали нехитрый невестин скарб и убыли в Тверь.

[1811]  Пансион Брандта был заведением сугубо немецким, и большинство его воспитанников составляли дети небогатых немецких дворян и русских чиновников. Французов здесь не любили, поляков (полячишек!), наполеоновских подголосков, презирали. Влодзимеж Осадковский (то есть, разумеется, Владимир) неожиданно оказался на положении изгоя и вынужден был отстаивать свое достоинство с помощью кулаков. О его синяках узнал  отчим и надумал изменить ситуацию кардинально, усыновив мальчика и дав ему свою русскую фамилию. Согласия Влодзимежа на этот счет не спросили, и он обнаружил, что превращается в Собакина, когда необходимые бумаги уже выправили и не хватало только какой-то формальности.

Влодзимеж встретил новость с видимым безразличием, но назавтра вышел прогуляться перед обедом и домой не вернулся. (Было, было во всем этом нечто, что заставляет вспомнить его прадеда Тадеуша!) Он перешел границу Варшавского герцогства, несколько месяцев скитался по польским весям, голодал и, наконец, прибился к стоящему в Сувалках гусарскому полку. А летом следующего года вместе с полком пересек границу в обратном направлении.

Следующим годом был

1812 христианский,

5572 иудейский,

1227 мусульманский.

Глава КАКО (XV),

продолжение главы И краткое

Моздок

Вахмистр Илья Усов, недавно вернувшийся с очередной турецкой войны, пораженный, не сразу нашел, что сказать, — только схватился за бока и расхохотался, — когда соседский Степка, пригульный сын вдовы Пелагеи, носивший из-за упрямства своего прозвище Бычок, явился свататься к его старшей дочери Агрипине. Мальчишка брякнул о цели визита с порога и теперь жался в дверях, переминаясь с ноги на ногу. В чекмене с чужого плеча (вдвое шире, чем нужно), высоком кивере, добытом по случаю, потертых портках и тускло блестящих, смазанных салом, но дырявых сапогах Степка выглядел комично. Наряд дополняла сабля-полумесяц.

— А ятаган ты у султана отбил? — поинтересовался вахмистр, не приглашая пройти в горницу. — Должно быть, он, болезный, как увидел ведро на твоей голове, так сразу и побросал оружие. А что ты пистолеты его не подобрал?

— Вам бы посмеяться, дядя Илья... — пробормотал Степка. — А я по делу пришел.

И как нарочно шмыгнул носом.

— Сопли подотри, — посоветовал Усов. — Дело твое глупое. Агрипину я за тебя, понятно, не отдам. Потому как. во-первых, ты молокосос, а во-вторых, голь бесштанная. То, что вы вместе на дворе пятками сверкали, еще не повод свататься.

— Значит, отказываете мне?

— Ох, и догадлив! А коли о чем другом поговорить хочешь, так заходи, — наконец сделал Илья Ефимович приглашающий жест, — сядем, поговорим как казак с казаком, горилки тебе налью...

— Значит, отказываете? — повторил Степка, криво улыбнулся, развернулся на каблуках. -- Все равно увезу! — бросил напоследок и ушел, отчаянно топая.

— Хорош... — молвил ему вслед вахмистр. И крикнул: — Груша, поди сюда!

Дочь явилась тотчас, словно стояла под дверью (она и вправду там стояла).

— Слышала, конечно, и все знаешь, — сказал Илья Ефимович. — А думаешь что?

— Отдайте меня за Степана... — прошептала она мертвыми губами.

— Чего?.. — Усов решил, что ослышался.

— Отдайте...

— Дура! — Вахмистр