Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

Лизонька Шульц прямо на дороге разродилась мертвой девочкой. Синюшное тельце завернули в мешковину, закопали на краю деревенского погоста и продолжили бегство. Добежали до Воронежа, здесь узнали о гибели Дениса Шульца. Что-то сразу надломилось в Лизоньке, и скоротечная чахотка явилась тут как тут. «Вот и встретимся, вот и встретимся за гробом...» — бормотала в предсмертном бреду. Федор Михайлович похоронил дочь, взял внука и по разоренным войной дорогам поехал с печальной вестью в Ригу, к Агафье Никодимовне.

Влодзимеж Осадковский после четырех недель в сгоревшей Москве, когда восторг одержанной победы мало-помалу сменился разочарованием, отступал в бесконечной череде войск и тяжело груженных обозов с уворованным скарбом. В Москве «Великая армия» не оставила ни одной лошади, ни одной способной катиться повозки — ее передовые части целый день находились на марше, а хвост еще не выбрался из города. Но впредь нашествию с каждым днем предстояло тощать, и к Смоленску (ах, опять этот, дотла сожженный, превращенный в вулкан Смоленск!) от ста тысяч вышедших из Москвы осталось около сорока, а повозки бросили — без фуража околевали лошади, и даже многие кавалеристы вынужденно превратились в пехотинцев. Вслед армии по замороженным русским просторам брели тысячи отставших. Влодзимеж, потерявший свою часть еще под Медынью, тащился в снятом с валявшегося на обочине мертвеца овчинном тулупе. У тулупа был недостаток — дыра с краями, заскорузлыми от крови, вытекшей из его предыдущего владельца, — что, впрочем, не отменяло способности хранить тепло. С обувью обстояло хуже: башмаки прохудились, и ноги пребывали в постоянной сырости. Тем не менее они донесли Влодзимежа до Студянки, где как раз заканчивал переправу через Березину по шатким наспех наведенным мосткам корпус маршала Виктора. Казаки были в одном-двух часах хода, и Виктор ради спасения регулярных частей оружием сдерживал напор отставшего сброда. Когда же корпус целиком перебрался на другой берег, переправу сожгли, дабы ею не воспользовались русские. Таким образом, более десяти тысяч солдат оказались отрезаны от своих и почти все погибли под казачьими клинками. Влодзимежу, однако, повезло: его пощадили и по молодости лет и жалкому состоянию отпустили на все четыре стороны. Под Новый год он объявился в Ковно и нашел мать в расстроенных чувствах. Но к лету она утешилась в новом замужестве — на этот раз отчимом Влодзимежа стал прапорщик Говорухов, служащий по интендантской части.

Кухонный мужичок Поликашка Солдатов принял активное участие в разграблении помещичьей усадьбы, а затем до холодов шатался по округе, ища пропитания. Барин, явившийся, едва французы откатились обратно в Европу, тотчас послал людей по крестьянским домам, и тех, у кого обнаружились господские вещи, подвергли порке. У Поликашки выискали расписанную райскими птицами ночную вазу, но он отделался легким испугом — уж больно развеселился Вербятьев, когда узнал, что Поликашкина мать Евлампия варила в той вазе похлебку. Под Рождество барин вернулся в Москву, где проживал постоянно, и прихватил Поликашку с собой. И на второй по прибытии день проиграл его в фараон поручику Котову, драчуну и пьянице, который, подвизаясь на зыбкой почве политического сыска, неустанно мотался по стране и сейчас направлялся в Тамбов. Наутро Поликашка уже трясся в санях, неудобно пристроившись на сундучке в ногах Котова. Он побывал с Котовым в самых разных краях и как-то проезжал в нескольких верстах от родной деревни, но даже заикнуться не посмел, чтобы испросить дозволения взглянуть на родительницу.

Осенью 1815-го Котова послали с поручением в штаб-квартиру главнокомандующего русскими войсками на Кавказе генерала Ртищева; в октябре они добрались до Тифлиса. [октябрь 1815; тишрей 5576; зу-л-каада 1230]

Глава МЫСЛЕТЕ (XVII),

которая начинается свадьбой и кончается смертью,

охватывая годы с 1816-го по 1854-й

Моздок — Наурская — Лехи — Ведено — Ларго

[апрель/май 1816; ияр 5576; джумада II 1231] В следующее за пасхальной неделей воскресенье моздокские казаки гуляли на свадьбе Степана Бычка и Агриппины, дочери вахмистра Ильи Ефимовича Усова. Отец невесты, пусть и с опозданием на четыре года, не стал мешать счастью молодых. До справного казака жениху было еще далеко, но его репутация удальца давала надежду на будущее. В последней экспедиции, когда казаки, нагруженные добычей, возвращались восвояси, Степан устроил со своими кунаками из аварцев засаду и пленил троих бросившихся в погоню немирных. Один из них оказался знатного роду, и его обменяли на томившегося в чеченской яме юного корнета Тульева, прибывшего на Кавказ из романтических соображений; двух других увели аварцы, чтобы взять за них выкуп. Но и Степан не остался внакладе: ему достались вороной конь-двухлеток, кинжал с серебряной насечкой и турецкой работы ружье.

Свадьбу правили по старообрядческим канонам. Приходили поздравлять офицеры. Капитан Казначеев, начальник Тульева, подарил молодым десять рублей «на обзаведение» и, кроме того, Степану черкеску, а Груше монисто с серебряными играющими на солнце полтинниками. С ним был поручик Тулупов, высланный из Петербурга за какую-то провинность и жаждавший как можно скорее отличиться, чтобы вернуться обратно; он даже соглашался на рану (не смертельную, разумеется), которая обеспечивала кратчайший путь к прощению. Тулупов находился на пути в роту, стоящую в основанной пятьдесят лет назад волжскими казаками станице Наурской, которая ныне с четырьмя другими станицами Кавказской линии — Галюгаевской, Ишорской, Мекенской и Калиновской — приобретала новое значение. Отсюда предстояло начать движение в Чечню и Горный Дагестан, которые с каждым годом досаждали все сильнее и, что было еще хуже, оставались турецким оплотом между Россией и попросившейся под ее руку Грузией. Запах большой войны витал в воздухе, и в подтверждение общим ожиданиям вместо нерешительного Ртищева, предпочитавшего действовать подкупом, а не силой оружия, главнокомандующим на Кавказ назначили Ермолова, героя Прейсиш-Эйлау и Бородина.

Как отгремела свадьба, к молодым на двор (после смерти матери Степана запущенный, что особенно было заметно в сравнении с цветущим по соседству хозяйством тестя) явился человек Тулупова и сказал, что барин зовет Степана для разговора. Степка собрался: облачился в новую черкеску, начистил до блеска пули, затыкающие газыри, затянул пояс, обозначив тонкую талию, и повесил на него взятый у чеченца кинжал. Уже на пороге хаты, где остановился Тулупов, принял независимый и насмешливый вид и предстал перед поручиком этаким молодцем, который готов выслушать любое предложение (а было ясно, что предложение последует, — иначе зачем звать?), но вовсе не намерен тотчас соглашаться. Предложение,