Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

— Хочешь служить при мне? — спросил Тулупов, встретивший Степана в халате и с чашкой кофию в руке.

— Это кем же? — прищурился Степан.

— А хоть бы и вестовым. Будешь служить как должно, отличу, урядником сделаю. — И, видя, что казак колеблется, Тулупов добавил: — Жалованье отдельно платить стану, пять рублей в месяц... или, как это у вас называется, пять монетой. Разве плохо?

— Плохо-то не плохо. Да сами знаете: женился давеча, охота на ближних кордонах служить, чтобы от бабы недалеко...

— Любите друг друга? — задал Тулупов лишенный смысла вопрос.

— Любим.

— Ну и любите. Но только не слышал я, чтобы баба любила казака, который за подол держится. Ныне решено дать немирным полный укорот. Здесь буду еще два дня, потом еду в Наурскую. Если надумаешь, дай знать...

Через два дня Степан уехал вместе с Тулуповым. Долго от него не было вестей; потом вернулся без предупреждения, погрузил имущество на подводу, посадил поверх узлов Грушу и отбыл вместе с солдатским обозом в Наурскую — подальше от придирчивых тестевых глаз.

[1818] Обещанный укорот, однако, совершался совсем не так, как ожидали Тулупов и Степан; во всяком случае, не так быстро. Длительное время ничего особенного не происходило. Наурская жизнь не отличалась от моздокской, разве что здешние жители чаще подвергались налетам немирных. На станицу горцы нападать не решались, но кордоны пощипывали изрядно, и месяца не проходило, чтобы не хоронили казака. Станичники отвечали той же монетой, и тогда вдовы голосили уже в чеченских аулах. В общем, продолжалось противостояние, к которому обе стороны (с тех пор, как соприкоснулись на Тереке в XVI веке) притерпелись и без которого себя не мыслили.

Степан легко обжился на новом месте. Ему везло: каждая, даже малая, экспедиция заканчивалась добычей; приобретенный по переселении за гроши дом, более похожий на сарай для скотины, был снесен, и на его месте вырос новый, поднятый на столбах, в три просторные комнаты, и в каждой лежали ковры. С деньгами на постройку помог Тулупов; одна из комнат, с отдельным входом, назначалась ему в бессрочный съем. Поручику не нашлось случая отличиться, и то ли поэтому, то ли по природной склонности он потихоньку спивался, взяв привычку начинать день не с кофию, а с чихиря. В собутыльники нашел осевшего в станице Лонгина Петрова, записавшегося в Терское войско и по опытности своей тут же сделанного вахмистром. Лонгин единственный из наурцев, включая офицерскую «гарнизу», живал в Петербурге и, как казалось Тулупову, понимал его. Пили одинаково, но Лонгин не хмелел.

Степан вахмистра недолюбливал. Не раз и не два замечал он, как Лонгин провожает взглядом Агриппину, и однажды, возвращаясь с охоты, застал их стоящими у плетня; жене выговорил, та отмахнулась: дескать, пустое! — но тяжкое, из воздуха взятое подозрение легло на сердце. Только ночью, за ласками Агриппины, он забывался, но наутро все начинаюсь сызнова. Жаркие их ночи не приносили детей; уже два года были женаты, а Агриппина не беременела, и это каким-то странным образом подкрепляло подозрение. Сам того не замечая, Степан принялся наблюдать за вахмистром, чуть ли не следить, а в разговорах с ним цедил слова. Но его деланная заносчивость наталкивалась на высокомерие Петрова; они стоили один другого, но Лонгин был старше, искушеннее, острее на язык. У Степана часто не находилось слов для ответа, и постепенно, не желая оставаться в дураках и боясь сорваться без видимого для окружающих повода, он стал избегать общества Лонгина. Нервный, чуткий к ничтожным обидам, он лишь в экспедициях преображался в прежнего Степана, спокойного и уверенного, веселого в бою — в общем, удалого.

Тем временем Ермолов перенес левый фланг Кавказской линии с Терека на Сунжу, в среднем течении которой возникло укрепление Преградный Стан, а в низовьях пять тысяч солдат за четыре месяца построили крепость Грозную, которая заперла немирным выход из гор на равнину через Ханкальское ущелье. После этого русские двинулись на Аварию, и вновь им сопутствовали победы. На зимние квартиры войска встали по Тереку.

[1819] С приходом весны война возобновилась. Горцы участили нападения на конвои в междуречье Терека и Сунжи, и наверху решили разобраться с ними раз и навсегда. Наурцы выступили в экспедицию, едва набухли почки. В походе военная необходимость разделила казаков и солдат Наурского гарнизона; поэтому Лонгин Петров и бывший при Тулупове вестовым, или, по-походному, драбантом, Степан виделись до лета всего два раза, и то мельком, издали. В третий раз они встретились в оцеплении, у окруженного войсками непокорного аула Лехи, и между ними состоялся короткий разговор. Было это уже после получения известия о нападении аварцев на оставленную мужчинами Наурскую.

(Между прочим, легендарный эпизод в истории терского казачества. Женщины, подростки и старики налет отбили. Нападение пришлось на обеденный час, оборонялись тем, что попалось под руку, и женщины лили на головы аварцев с высокого, окружавшего станицу вала горячие щи. С тех пор существует казачья поговорка «Сходить под Наур щи хлебать», т.е. позариться на чужое и получить отпор.)

— Как там твоя Агриппина, цела? — спросил Лонгин, имея в виду аварцев.

— А тебе зачем? — думая о своем и потому подозревая в вопросе Лонгина потаенный интерес, огрызнулся Степан.

— Да так... — пожал плечами Лонгин. — Не думал, что тебе ответить жалко.

— А ты на чужую бабу рот не разевай! — взвился Степан.

— Чужую бабу? — переспросил, смекая, Лонгин и повторил: — Чужую? — Теперь в его тоне и, правда, был скрытый дразнящий смысл. — Была чужая, а стала своя... Ду-шень-ка, — выговорил он по слогам.

С диким ревом, вырвав шашку, Степан бросился на него, но Лонгин ловким и почти незаметным движением отбил удар; их тут же разняли. О буйстве драбанта доложили Тулупову, но тому было не до разбирательств: только что из аула прискакал оборвыш и привез предложение о переговорах. Перспектива привести немирных в повиновение обрадовала поручика, ибо заключала в себе и отличие, и прощение, и возвращение в столь милые его сердцу столичные гостиные. Дабы ни с кем не делить лавров, он решил выехать на переговоры немедля, не уведомив о том начальство и взяв с собой одною Степана. Впрочем, прихватил еще трубача, заранее представляя, как станет повествовать обо всем этом петербургским дамам, — и труба, звучащая на фоне синих гор, выглядела в будущем рассказе нелишним элементом.

Они скрылись за поворотом крутой дороги, а через