Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

Ближе к зиме Степана перепродали в маленькое горное селение, и дети бегали смотреть на него, удивляясь, что русский так похож на человека (т.е. чеченца). Потом хозяева менялись часто; наконец он попал в Ведено, где ушлый абрек Энвер сообразил сдавать его односельчанам в пользование. Отсюда Степан первый и последний раз попробовал бежать, но был пойман. Сгоряча хозяин полоснул его саблей по лодыжке и повредил сухожилие — теперь не то что бегать, ходил с трудом. Раб из хромого никудышный, кормить такого резона нет. Энвер, человек по-своему не злой, говаривал иной раз:

— Совсем больной стал, отрежу скоро тебе голову.

Шутил, должно быть. Помнил рассказ Степана, как отрезали голову Тулупову. А может, и не шутил — кто знает?

Но тут Степану несказанно повезло. Русские взяли двух братьев, сынов веденского старейшины, и соглашались вернуть их лишь в обмен на захваченных чеченцами прапорщика и девятерых солдат. Один солдат накануне обмена умер; тогда, чтобы не нарушать ровного счета, старейшина выкупил Степана и присоединил к русским пленникам. Обмен состоялся в середине марта, когда в горах сошел снег, а к концу месяца Степан приковылял в Наурскую.

Это был уже совсем не тот человек, что три года назад отправился в поход. Много старше своих двадцати шести, жалкий, униженный, раздавленный в самой сути, привыкший к жизни на четвереньках и не то чтобы забывший прелесть прямохождения, но боящийся распрямиться, будто за это грозила неминуемая кара. Таким вошел Степан в свой дом.

Лонгин и Агриппина вечеряли. Им явился заросший седыми волосами старик со струпом на лбу, в драном воловьем зипуне, с разбитыми в кровь ногами, на которых вместо обуви были намотаны тряпки. Агриппина узнала Степана первой, ойкнула, вжала ладони в побледневшее лицо и так осталась сидеть на месте, как каменная; одни глаза жили, перебегали с прежнего мужа на нового. Лонгин встал, не зная, куда деть руки и что говорить.

В полном молчании прошла вечность. Лонгину казалось, что Степан пришел требовать возвращения своего, законного и что невозможно ему все это не отдать (и отдать невозможно!), а Степан робел без спросу сесть на лавку.

— Вот, значит, как... — сказал он и потянул носом; слеза вытекла из уголка воспаленного глаза.

Если бы Степан стал кричать, размахивать кулаками, настаивать на своих правах, Лонгин, наверное, нашелся бы с ответом, но эта жалобная слеза обезоружила его. Он стоял, слегка наклонившись вперед, руки висели вдоль тела, как плети. Агриппина наконец вышла из оцепенения: издала звук, похожий на вскрик подстреленной птицы, привстала, точно желая пойти навстречу Степану, но тут же упала на лавку (печально звякнуло монисто, подаренное капитаном Казначеевым) и зарыдала в голос. Следом, выдержав недолгую паузу, в соседней комнате захныкал младенец.

— Вот, значит, как... — повторил Степан, теперь имея в виду, вероятно, и плач потревоженного младенца; тяжело, на подрезанной ноге, он повернулся к дверям с намерением уйти.

- Погоди. — произнес Лонгин первое свое слово с момента его появления. И бросил повелительно Агриппине таким тоном, каким, наверное, командовал казаками: — Успокой дитя и накрой на стол. Говорить будем.

И говорили они полночи. И выпили полторы четверти чихиря. И вино ослабило тугие струны в душе Степана, он глубоко вздохнул, уронил голову на стол, заскулил, как подбитая камнем собака. Агриппина не выдержала, снова заплакала — но тихо, подголоском, чтобы не разбудить младенца.

Лонгин сидел, потирая лоб с такой силой, будто хотел содрать кожу. Потом встал, подошел к жене, неуверенно (да и его ли это была теперь жена?) тронул Агриппину за плечо:

— Будет тебе, Груша, будет... Воды надо согреть, помыться Степану. Даст Бог, все образуется... — Махнул рукой, словно как раз сомневаясь в том, что образуется, и пошел к сыну.

Когда он вернулся к столу, Степан спал, положив руки под голову, — пьяный чихирь произвел действие на немощное тело. Вдвоем с Агриппиной они раздели его, отмыли многолетнюю грязь, уложили в постель. Потом до рассвета перетаскивали необходимое на бывшую тулуповскую половину...

История эта наделала в Наурской много шума. Станица бурлила от пересудов. Особливо взбудоражились старообрядческие уставщики, да руки у них были коротки: Лонгин и Агриппина венчались в церкви. И лишь к осени, когда Лонгин, Агриппина и Филька перебрались в наспех построенный дом на окраине станины, страсти понемногу утихли.

Тогда же Степан, признанный общим мнением полоумным, взял в хозяйки кривую черкешенку, привезенную казаками из далекого похода на забаву, да так и прижившуюся в Наурской. Настоящее имя она оставила в родном ауле, станичники ее звали Танюшей. После Рождества Степан пришел к уставщику с просьбой окрестить Танюшу и освятить их брак. Уставщик стал плеваться: дескать, у тебя, нечестивец, есть жена. Тогда Степан направился к попу — тому самому, что венчал Лонгина и Агриппину; батюшка приложился к чихирю, весело крякнул, велел звать Танюшу и совершил неотложно оба обряда.

[1832] Прошло десять лет, и много чего вобрали эти годы. Петровы богатели, отстраивались, рожали детей. Лонгин погрузнел и в походы ходил без желания, норовя при удобном случае остаться поближе к семье. Со Степаном его пути пересекались редко. Тот совсем одичал, ни с кем компании не водил и неделями пропадал на охоте да на рыбной ловле. Детей у Степана было — пять девчонок. Но Лонгиновы дети были сыты и ухожены, а Степановы девчонки, вечно голодные и оборванные, росли как придорожный репей, сами по себе.

[1838] Прошло еще шесть лет. По весне Степан ушел охотиться на фазанов и не вернулся. Истлевший труп с дыркой от пули в черепе, найденный в лесу казаками, Танюша признать за мужа отказалась, хотя поршни на костях были Степановы. Так что второго явления Степана из мертвых не состоялось.

Девчонки остались сиротами. Пригожестью они пошли не в мать — но кто знает, какова была Танюша, пока дурная пуля не обезобразила лицо? Старшая Наталка, пятнадцати лет, уже невестилась. Частое у терских казаков соединение русских и черкесских кровей дало ей гордую осанку и тонкие черты лица; парни ходили за ней гурьбой. Сводные братья Никитка (сын Лонгина от Лушки) и Филька очень даже были к ней неравнодушны. Никитка пол года как сделался строевым казаком, ходил на кордоны, но уж больно был мелковат, а Филька — наоборот, вымахал в здоровенного парня. Амуниция у них была