Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

Божьей помощью покончено, зачинщики арестованы и находятся под следствием. — сказал он бесцветным голосом и вдавил второй подбородок в жесткий воротник вицмундира. — Полагаю, что вы с вашим живым характером не избежали причастности к этому обществу. Понимаю, понимаю!.. — Храпков сделал жест, останавливая Влодзимежа, который собрался что-то сказать. — Понимаю и не осуждаю. С кем не бывает. Вы были молоды, неопытны, романтичны. Это, безусловно, будет принято во внимание, когда ваше участие откроется, но вряд ли позволит избежать наказания. — Храпков понизил голос. — Хочу дать вам совет: уезжайте из Петербурга немедля. Тогда, быть может, буря обойдет вас стороной, и через несколько лет вы вернетесь, коли пожелаете, обратно с незапятнанной репутацией. Я устрою вам назначение в Оренбург или на Кавказ. Желаете в Тифлис? Там множество дел по нашему ведомству...

— Желаю, — беспечно ответил Владимир Владимирович.

Он быстро собрался, и даже великое наводнение (описанное в «Медном всаднике») задержало отбытие всего на день. На выезде из Петербурга 9 ноября он, нс зная того, разминулся с Мицкевичем, которому в числе прочих филоматов и филаретов велели прибыть в столицу. Наказание смутьянящим полякам, против ожидания, определили мягкое и даже позволили по собственному желанию выбрать место будущей службы. Они предпочли Одессу и составили костяк преподавателей Ришельевского лицея, превратив его тем самым в центр польского вольномыслия; довольно скоро их всех простили.

Что же до Осадковского, то казавшееся спасительным предложение Храпкова сыграло в его судьбе роковую роль. В Тифлисе, согласно пришедшим из Петербурга указаниям, он попал под плотную опеку полиции. Догадываясь об этом обстоятельстве, но презирая его, Владимир Владимирович отличился вольными речами, дал пищу доносителям и на собственной шкуре испытал строгости начальных годов правления Николая I. Поданное им прошение о переводе на службу в центральные российские губернии осталось без ответа. Затем случилось восстание в Польше, из-за чего он опять попал под подозрение. Затем, когда отъезд был делом уже решенным, Владимира Владимировича угораздило распространить невесть как доставленный в Грузию трактат Мицкевича, в котором поэт рассуждал о богоизбранности польского народа и горячо порицал великороссов.

Таким образом, пребывание Осадковского в Тифлисе затянулось на тридцать с лишним лет под полицейским надзором, то гласным, то негласным, то снова гласным, то опять негласным... И так далее, и тому подобное...

[14 (26) ноября 1855] Через тридцать один год и пять дней после отъезда из Петербурга Владимиру Владимировичу Осадковскому дозволили наконец покинуть Тифлис и поселиться в любом городе империи. В этот день в Стамбуле, умер от холеры Мицкевич, хлопотавший в Турции над созданием польского легиона, который предполагалось бросить против русских где-нибудь под Карсом или Севастополем.

Разрешением Осадковский не воспользовался — молодая жена наотрез отказалась ехать в далекое и незнакомое Царство Польское. А собственные желания потеряли остроту, поистерлись в бесконечном топтании на месте. Он скончался в Тифлисе семидесяти трех лет от роду и упокоился на Петропавловском кладбище рядом с супругой своей Полиной, которую пережил на полтора года. Их сын Григорий в день смерти отца находился в Варшаве. [сентябрь 1871; тишрей 5632; раджаб 1288]

Глава ОН (XIX),

в которой гибнет фамилия Енебековых

Колокольцево — Москва — Тифлис

[декабрь 1825; тевет 5586; джумада I 1241] В один месяц с разницей в несколько дней смерть забрала отца и сына Енебековых.

Погребение Александра Помпеевича, почившего в Колокольцеве на семьдесят восьмом году жизни, явило оригинальную пышность, и жаль, что в округе не нашлось хорошего живописца. Процессия за гробом из плохо струганных досок напоминала карнавал нищих: неисчислимые отпрыски шли в оборванном домотканом платье и худых сапогах, младшие месили снег лаптями, а самый маленький, трех лет от роду, сидел, закутанный в овчину, на руках у матери и заливисто смеялся. Мать (последняя жена Александра Помпеевича, из крепостных, в каком-то диком одеянии, сочиненном, должно быть, из двух-трех шубеек его первой жены Евдокии, урожденной Жаравиной) не озаботилась унять резвого сына. Замыкавшая шествие дворня большей частью состояла из старух, стариков и калек и смахивала на толпу постаревших разбойников — молодые и здоровые давно разбежались кто куда.

Все делалось невпопад, было много пьяных; батюшка, принявший с утра противу мороза лишний лафитник, так лихо размахивал кадилом, что чуть не уронил его в гроб. Прибывший проститься с покойным уездный предводитель дворянства тщетно пытался навести порядок, но устал раздавать оплеухи и махнул на происходящее рукой. Александр Помпеевич, одетый в старый екатерининский мундир и приобретший в гробу необыкновенную значительность, равнодушно смотрел из-под, казалось, нарочно неплотно прикрытых век. Но когда поскользнувшиеся мужики сотрясли и чуть не перевернули гроб, лицо покойника переменило выражение, по нему будто пробежала усмешка. Уездный предводитель это заметил и истово перекрестился. Он первый бросил на гроб ком мерзлой земли и, не дожидаясь, пока могилу окончательно зароют, поспешил к своим саням...

Обстоятельства смерти и предание земле отставного штабс-капитана Андрея Александровича Енебекова были столь обыкновенны, что о них нечего сказать. В последний год он пережил три удара, и четвертый свел его в могилу. Похороны совершились на кладбище Донского монастыря, на могиле поставили простой камень и чугунный крест. (Через многие годы, при создании в монастыре Антирелигиозного музея и частичном разорении кладбища, крест выбросили, камень употребили на благоустройство дороги.) Дата смерти Андрея Енебекова, последовавшей сразу вслед за получением известия о мятеже на Сенатской площади, наводит на размышления: уж не ускорило ли это сообщение смертный исход? Немало было среди декабристов знакомых ему людей, и, как знать, где был бы он сам, не вмешайся в судьбу болезнь.

Чувствуя приближение смерти, Андрей Александрович объявил Мирона Герасимова сыном, но по слабости здоровья нужные бумаги не выправил. Мирон же палец о палец не ударил, чтобы помочь отцу и обрести славную фамилию, к которой принадлежал по крови. Он как был балбес, так балбес и остался. Малый неглупый, физически сильный, Мирон при случае мог бы проявить себя на разных поприщах, но случай не представился, а нравственная неразвитость скоро свела на нет его лучшие задатки. Он служил в московской межевой канцелярии, где все им помыкали, на самых нижних ступенях, службу ненавидел (ибо по натуре не был расположен к повиновению) и мечтай о большем, но не делал ничего, чтобы чего-то в жизни достичь. Грань между достигнутым и желаемым стирал с помощью пьянства.

В день похорон отца напился по-скотски, потом шатался по улицам и приставал к прохожим, а когда полиция наконец